Вольф Серно - Странствия хирурга: Миссия пилигрима

Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, господу миров милостивому милосердному, царю в день суда! Тебе мы поклоняемся и Тебя просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, — не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших…

Закончив намаз, Паша поднялся с колен.

— И будь я проклят, — проворчал он, — если один из этих неверных псов не попадет вскорости под дула наших орудий.

— Ин шаʼа-лла![10]— пробормотал Хакан.

Вечером того же дня Мехмет-паша сошел на берег в Танжере. Он испытывал потребность в свежих финиках, финиковой водке, проститутках и обильной пище. Причем именно в такой последовательности.

Через несколько часов — он пропустил два намаза — его нога вновь ступила на пирс, к которому был пришвартован его корабль. Поскольку ему не сразу удавалось найти свою галеру, он всегда шел на запах. Еще издалека его приветствовал храп смертельно измученных рабов-христиан. Глупое, неверное отродье! Зловонное отребье! Но они нужны ему, чтобы гнать вперед его галеру. Он слегка покачнулся, отчетливо рыгнул и выудил финик из недр своих просторных, необъятных шальвар. Сунув плод в рот и пожевав его, он вскоре снова почувствовал тянущую боль в коренном зубе. В дурном настроении он поднялся на «Ильдирим», не замечая вытянувшегося в приветствии Али.

— Где Хакан, этот бездельник?! — накинулся он на штурмана.

— Ты же сам разрешил ему сойти на берег, — осмелился возразить Али.

— Ах, да! — Паша прошел в свою каюту. Если он не ошибается, где-то тут спрятан калебас с финиковой водкой. Хотя Коран и запрещает употребление алкоголя, цель оправдывает средства: сивуха поможет заглушить боль. В следующей молитве он просто объяснит Аллаху, что это было всего лишь средство от зубной боли. Насколько он помнил, водка должна стоять в шкафчике из красного дерева со стороны левого борта.

— О Аллах, милостивый, милосердный, сотворивший весь этот мир, неужели надо было сотворять еще и зубную боль, которая так мучает меня! — раздраженно ворчал он, шаря, покачиваясь, по полкам.

И, к безмерному ужасу Мехмета-паши, Аллах единый ответил ему:

— Фалалей, зуб болит, кости ломит. Уй-уй, пошуй, пошуй!

Нет, это никак не мог быть Аллах! Паша резко повернулся и начал обыскивать помещение.

— Кто говорит с Мехметом-пашой? — спросил он испуганно. Конечно, старый головорез был из числа людей, которые ничего не боялись, однако перед невидимым, необъяснимым, таинственным у него буквально тряслись коленки.

— Пошуй, пошуй! — раздалось снова, и теперь паша увидел крохотную ручку, торчавшую из горы подушек на его ложе. В ручке были зажаты несколько сушеных стебельков и бутонов, в которых человек, разбирающийся в травах, мог распознать гвоздику.

Кому могла принадлежать рука? Ребенку? Нет, странный голос звучал иначе, это был фальцет с хрипотцой, словно не из этого мира. Неужели ему явился злой дух? Джинн?! У капитана пиратов по спине побежали мурашки.

Тут подушки раздвинулись, и появился карлик, ростом не больше ребенка. Огненно-рыжие волосы торчали во все стороны. Одет коротышка был в странный костюмчик небесно-голубого цвета, растянутый на спине уродливым горбом. Произнося слова, он вытягивал вперед губки и слегка шепелявил, поэтому рот его напоминал рыбий.

— Пошуй, пошуй!

Паша неуверенно подчинился. Сунув бутоны гвоздики в рот, он начал их осторожно разжевывать, не спуская ни на миг глаз с необычного гостя. Тот, казалось, не обращал на него никакого внимания, слез с кровати и принялся оглядываться в каюте. Паша продолжал жевать. Гвоздика была ужасно горькой на вкус, не то что сладкие финики, которые он имел обыкновение непрерывно поедать. Но — о чудо! — боль отступила!

— Боль отступила! — воскликнул пират, сам этому не веря.

Малыш добродушно осклабился:

— Хороша шевалка!

— Что? — Мехмет-паша ничего не понял. Впрочем, ему это было безразлично, пока он не чувствовал боли. Капитан усердно жевал дальше.

— Ну щё, толстобрюх, боль пердю?

— Что-что? — Паша опять ничего не понял. Но теперь, когда боль почти полностью ушла, тарабарщина карлика даже веселила его. — Я думаю, зубной червь помер! — радостно воскликнул он.

— Весь бледный и холодный, пришел каращун?

— Да что ты там опять несешь?

— Знащит, помер, господин Пишпашпаша?

Пират расхохотался. Так его еще никто не называл, да никто бы и не осмелился. Малышу, похоже, все было нипочем. Он ничего не боялся, только рот до ушей да знай бормочет себе:

— Знащит, помер, господин небопер.

— Значит, помер, господин небопер, — повторил за ним паша, а потом спросил, давясь от смеха: — Как ты меня назвал? Небопер? А другие такие же потешные выражения знаешь?

— Уй-уй, а то! Хламосбор, блохолов, горлодер…

— Ха-ха-ха! — зашелся капитан. — Еще, еще!

— …пещковешатель, дерьмощист, долбоклок, селедкоукротитель…

— Ха-ха-ха!

— …щипарь, доскодел, носозей, коробовейник, клеверожор, шляпонос, туподав…

— Довольно, довольно! Мехмет-паша больше не может, Мехмет-паша сейчас упустит в штаны, если ты не прекратишь! — Капитан сел на кровать, держась за живот от смеха. — Ты дал мне хорошее лекарство и к тому же рассмешил. За это я хочу тебя наградить.

Паша поднялся, чтобы было удобнее рыться в бездонных шальварах, нашел финик и запустил его в рот. — Дай-ка подумать.

Второй финик продрался сквозь гущу усов, потом третий. Наконец сладкоежка воскликнул:

— Придумал! Наградой тебе будет мое общество. Я разрешаю тебе остаться у меня, и отныне ты должен ежедневно поднимать мне настроение — будешь моим паяцем, шутом, скоморохом. Да, такова моя воля! А титул твой будет: Мехмета-паши персональный смешитель!

Вопреки ожиданию карлик ничего на это не ответил, только низко поклонился. Потом вприпрыжку сбегал на берег и притащил на корабль кое-какой скарб. Среди прочего короб хирурга с инструментами и травами, а также крепкую палку в человеческий рост.

Он добился, чего хотел.

Буммм… буммм… буммм… буммм… буммм…

Глухой бой барабана, вибрируя, пронизывал головы и ударялся о барабанные перепонки, как будто колотушка била прямо по ним. Витус нагнулся вперед и схватился руками за толстое весло. Буммм… Опустил его в воду. Буммм… Провернул его. Буммм… Снова поднял весло. Буммм… Нагнулся вперед. Буммм… Буммм… Буммм…

Его тело было мокрым от пота. Он сидел, прикованный, в носовой части «Ильдирим» по правому борту, непосредственно за боевой площадкой, рамбатой, и молился, чтобы Мехмету-паше не взбрело в голову увеличить число ударов. Двенадцать ударов за время, которое нужно песку чтобы просочиться сквозь отверстие в минутных песочных часах, были той нормой, на которую способен хорошо накормленный мужчина, шестнадцать — на грани возможного, а двадцать — смертельной нагрузкой, при которой вылезут из орбит глаза и порвутся сухожилия на руках. Ни один здоровый мужчина не выдержит это больше, чем несколько минут.