Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Но в сей раз, при неоднократных свиданиях с знакомцем моим Ридигером, сделавшимся уже из переплетчиков университетским книгопродавцом, каким–то образом дошел у нас с ним однажды разговор о сем предмете. Предприимчивый немец сей не успел услышать и узнать расположение моих о том мыслей, как ухватился наижарчайшим образом за меня и не только стал одобрять мою затею, но и возможнейшим разом меня ободрять и побуждать пуститься на сие отважное дело и, нимало не медля, приступить к произведению оного в действо. А чтоб удобнее меня к тому преклонить, то предлагал мне собственное к тому свое вспоможение и услуги. Он брался не только печатать журнал сей на своем иждивении и коште, но принять на себя и все хлопоты, с печатанием и издаванием его сопряженные, а мне предоставлять только труды, к сочинению материи потребной, и пересылать к нему оные в надлежащее время; а дабы мне трудиться над ним не попусту, а получать и самому от издания сего пользу, то предлагал мне за годичный труд 200 рублей награды.

 Признаюсь, что всем сим, а особливо бессомненною надеждою, что дело сие пойдет хорошо и журнал таковой, по полезности своей, публике полюбится, умел он так хорошо меня убаить, что я поколебался в своих сумнительствах и решился, наконец, приступить к сему делу. И тогда тотчас начались у нас с ним совещания о том, в каком бы виде и форме оный издавать и когда бы учинить тому начало. Как с начала текущего года было уже не можно, ибо начался уже тогда февраль месяц, то сперва отлагал было я дело сие до наступления последующего 1779 года, но немцу моему хотелось неотменно, чтоб приступить к тому в скорейшем времени и тотчас по возвращении моем в Богородицк.

 — Что в том нужды, — говорил он, — что начнется издание не с генваря? Можно ему начаться и с марта или с апреля и продолжаться опять до того ж месяца. Примеры таковые бывали. А чем скорее, тем лучше.

 Сим убедил он меня и на сие его желание согласиться, и я истребовал себе только весь март месяц на нужное приготовление материи на первые листы журнала. Итак, положили мы, чтоб начать издавать его с наступлением апреля месяца. Что касается до образа и формы самого издания, то согласились и положили мы: 1) чтоб издавать его в большую октаву {Октава — здесь восьмая часть листа.} и по одному только листу в неделю; 2) чтоб издавать его под названием «Сельского жителя»; 3) чтоб наирачительнейшим образом скрывать мое имя, и ему обо мне ни под каким видом, впредь до позволения моего, не сказывать; ибо мне хотелось неотменно, чтоб никто не знал, кем журнал сей будет издаваться; 4) чтоб в объявлении об оном пригласить всех желающих о вступлении со мною в переписку, и чтоб письма ко мне подписываемы были как кому угодно, прямыми ли именами или выдуманными и не настоящими, и отдаваемы бы были ему, Ридигеру, а присылаемые из других мест по почте надписывали просто: «Сельскому жителю»; наконец, 5) чтоб цену положить на все годичное издание колико можно умереннейшую и не более 3 руб. 50 копеек, а с пересылкою в другие места, по почте, 4 рубля.

 Условившись обо всем и ударив с ним по рукам, приступил я тотчас к сочинению объявления о сем будущем издавании моего «Сельского жителя», и тогда употребив к тому один вечер, написав ему оное для напечатания, в свое время вручил. В сем объявлении, объявив публике в подробности о своем намерении, пригласил я всех желающих ко вступлению со мною в действительную переписку и обещал на все их письма и вопрошания в журнале своем ответствовать, — и всем тем положил отважно сему делу первое основание.

 Наконец, препроводив всю масленицу в беспрерывных разъездах и очень весело и заговевшись, распрощались мы с племянницами и со всеми нашими друзьями и знакомцами и, получив от князя нужные повеления, отправились мы из Москвы уже 20 февраля, и имев чрез Оку–реку, по случаю бывшей оттепели, весьма опасную переправу, и заехав опять на часок в свою деревню, проехали мы из ней в Калединку для свидания с теткою, и ночевав у ней, пустились в свой путь далее, и 24–го числа возвратились благополучно в Богородицк.

 Тут нашел я уже всех судей наших, съехавшихся со всеми их семействами и расположившихся уже на настоящих квартирах; и как сей случай есть наиудобнейший к подробному пересказанию об них и о их характерах, то и учиню сие единожды навсегда.

 Первую и наиглавнейшую особу представлял собою наш городничий. Я упоминал уже, что был он господин Сухотин и что звали его Антоном Никитичем. Семейство его состояло из жены и трех детей, двух сыновей и дочери; старшего сына звали Петром, дочь Катериною, а младшего сына Андреем. Сам г. Сухотин был человек добрый, шутливый, неглупый, но до бесконечности в делах своих аккуратный, или паче, мнительный и медлительный. Характер его в сем отношении был даже смешон и нередко заставлял нас дивиться и хохотать. Что касается до жены его, то была она боярыня неглупая, но особого характера и не без недостатков. Наиглавнейнший из сих состоял в излишнем иногда, хотя и сокровенном употреблении вина, отчего нередко разлаживала она и с мужем, да и прочим было трудненько с нею всегда ладить. Словом, муж ее был несравненно добродушнее, простее, чистосердечнее и дружелюбнее, нежели она. Особливого замечания достойно, что была она из фамилии Кушелевых, и самая та, которую за многие годы до того сватал за меня сосед мой, господин Ладыженский, и которую приезжал я с ним, будучи в Москве, смотреть в дом к ее больному отцу, и она мне так не полюбилась, что я в тот же миг от сего сватовства отрекся, и узнав ее в Богородицке короче, благодарил судьбу, что она меня тогда от сей невесты избавила. Что касается до их детей, то старшие были очень хорошего характера и воспитаны довольно хорошо, а маленькой и любимейший сын был еще почти ребенком. Со всем сим семейством, каково оно ни было, жили мы во все время хотя не в самой тесной дружбе, но в довольном согласии и никогда не доходило у нас с ними до размолвки, но как жили, так и расстались потом добрыми приятелями.

 За сим, знаменитейшим, лучшим и степеннейшим можно было почесть нашего уездного судью Алексея Андреяновича Албычева. Он был один из довольно зажиточных богородицких дворян, имел настоящий свой дом неподалеку от Корник и верст более 30–ти от Богородицка. Был он хотя вдов, но жили при нем две его родные сестры, бывшие тогда обе еще девушками, из которых старшая, Марья, была уже довольно пожилая, а другая, Татьяна, не вышедшая еще из невест. Кроме их, имел он еще четырех сыновей, из которых только двое, Александр и Василий, были уже изрядные мальчики, а Николай и Сергей еще небольшие. Все сие семейство состояло из людей хороших, кротких, добронравных и любезных характеров; с ними жили мы как бы ближние родные, и мы ласкою их и дружеством к себе были чрезвычайно довольны, а особливо я самым главным из их семейства. Он был отменно хорошего характера и весьма доброго сердца и расположения. Я любил и почитал его искренно и пользовался и от него взаимною любовию и почтением к себе. Что касается до сестер его, то были они барыни более простодушные, деревенские, нежели светские, и обходились с нами откровенно и дружески. Словом, сей дом был для нас в особливости любезным.