Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

5

Война, собственно, уже началась — пускай не в боевых операциях на фронте или в действиях повстанцев по тылам, — а в мирном доме гимназиста Флегонта Босняцкого.

Восстание поднял Данила Брыль.

— Собирай барахло! — приказал он Тосе. — Пошли!

И пока бедняга Тося, всхлипывая, пряча глаза от Флегонта, складывала одеяла, простыни и подушки и запихивала мелочи в кошелку, Данила заканчивал оформление разрыва дипломатических отношений.

— Мое слово — твердо! — решительно отрубил он. — Раз сказано — значит, сделано! И точка.

— Данила, — умолял Флегонт, — но как же так? Мы с тобой ведь друзья. Всю жизнь душа и душу!

— Душа в душу! — вскипел Данила. — А куда смотрит твоя душа? Центральной раде под хвост!..

— Ну, Данько, — попробовал урезонить Флегонт, — если говорить о Центральной раде, то ты несправедлив…

— Не я против Центральной рады, — прервал Данила, — а Центральная рада против нас!

— И совсем не против, — парировал Флегонт, — она только добивается самых широких национальных прав для Украины! Разве ты забыл, как дал когда–то в морду тому чиновнику, который передразнивал нас, когда мы говорили по–украински? И школы украинской мы еще при царе требовали — демонстрацией шли. И вообще… А когда дело дошло до создания Украинского государства, то…

— Государства! Что ты мне про государство, когда я — про народ?

— Так народ же и должен создать государство: Украинскую народную республику! А что в Центральную раду пролезли и всякие господчики, так затем же и добиваемся, чтоб Центральная ряда была переизбрана. И ты за это, и я за это. Так почему же…

— Что ты мне голову морочишь! — снова сердито прервал Данила. — Раз ваши против мировой революции пошли…

— Ну, знаешь, — рассердился уже и Флегонт. — Мировую революцию не одна арсенальская Красная гвардия делает! Мировая революция придет через социальное и национальное освобождении всех народов на земле! Каждый народ должен завоевывать свои права! И нести ради этого свои жертвы…

— Это ты пойди своим «вильным козакам» скажи, а мне твои слова без интересу!

— Жертвы! — крикнул Флегонт. — Понимаешь, что такое жертвы! Уступить! Иногда и пострадать невинному! Пролить не только чужую, но и свою кровь! В боях на баррикадах в Октябре отдавали жизнь вместе и красногвардейцами и гайдамаки из богдановского куреня! А наш Харитон — разве не за всемирную революцию погиб, разве не за украинский народ?

Данила вдруг взбесился. Он чем дальше, тем больше становился похож на своего отца: вдруг вспыхивал, сатанел и в такую минуту готов был черт его знает на что.

— Не смей мне — про Харитона! — завопил он. — Это, твои «вильные козаки» его убили, будь они прокляты!..

— Ну, не мои… И почему — мои? То какие–то из–за Днепра, из Звенигородского коша. Их же внезапно взяли под обстрел, они да не знали — кто. Если б им было известно, что это рабочие защищаются, они бы, может, не против нас, а против юнкеров пошли…

— Может, может! — яростно передразнил Данила. — Может, были б яйца, коли б курка была!.. А может, я тогда только и правду воочию увидел, когда они, сучьи дети, Харитона уложили! Может, у меня тогда глаза открылись. Может, тогда и пришел конец нашей с тобой… дружбе! Конец! Хватит! Сказано — и точка! Ну, ты готова, Тоська?

Тося, плача, заворачивала последние пожитки в платок.

— Да я уже… Только ж, ей–право, Данилка, может, ты б еще подумал, может…

— Может! Может! Хватит! Всё! Пошли!

Он схватил тюк с одеялом и подушками

— А ну, подсоби–ка!

Флегонт машинально взялся за тюк, чтоб поднять его Даниле на плечо, но Данила решительно отстранил его:

— Кому говорю, Тоська! А ну! И ноги нашей здесь больше не будет!

Тося потянулась к огромному узлу, схватилась за него обеими руками.

— Что ты! Что ты! — вспыхнул Флегонт. — Разве тебе можно? — Он искоса посмотрел на ее большой живот. Так же решительно, как Данила только что оттолкнул его, он оттолкнул Данилу, осторожно отстранил Тосю, схватил в охапку тюк с постелью и взвалил его Даниле на спину. — Свинья ты, Данила.

— Сам свинья!

— Дурак!

— От дурака слышу!

— Еще пожалеешь!

— Жди!

Данила одной рукой держал узел на спине, другой подхватил кошелку с вещами. Тосе оставил только узел с мелочью.

— Прощай! И на этом — чур!..

Собственно, конфликт между Данилой и Флегонтом назревал давно, только не было случая ему проявиться, а предвидеть обострение противоречий ни Флегонг, ни Данила не умели, да, возможно, и не хотели. Сперва они не очень–то и замечали, что путь в жизнь стал раскрываться перед ними по–разному. Все было ново, все было не так, как раньше, все было — революция. И нечего удивляться тому, что Флегонт больше тянулся к «Провите» — гимназист же, интеллигент, всякая там культурная деятельность; а Данилу влекло к красногвардейцам — ведь на заводе, среди своих. Да к тому же были и «Просвита», и красногвардейцы как будто вместе — и те и другие проще Временного правительства. Ничего дурного не видели они и в том, что Данила пошел–таки в красногвардейский отряд, а Флегонт — в просвитянские инструкторы к «вильным козакам»: пускай повозится, интеллигенция, с несознательным элементом, пускай их глупые головы просветит!.. Даже то, что Даниле довелось принять участие в восстании, а Флегонт в это время отсиживался со своим куренем на Подоле, не вызвало между ними недоразумений: Флегонт завидовал Даниле, а Данила Флегонту сочувствовал.

Но вот произошли эти последние события: Центральная рада разоружила большевистские части и разогнала съезд Советов, а Совет Народных Комиссаров из Петрограда — высшая теперь советская власть — предъявил Центральной раде ультиматум. Красногвардейцы прятали оружие, чтобы не отобрали гайдамаки, а «вильные козаки» получали оружие, отобранное Петлюрой у большевистских частей.

Вот и выходило, что Данила с Флегонтом стали теперь как бы друг против друга.

6

С узлом на спине, с кошелкой в руках Данила толкнул ногой дверь и вышел в палисадник, Тося, всхлипывая, утирая слезы концом косынки, покорно двинулась следом. На Флегонта она не смотрела. Ей было горько и стыдно Горько — что должна была уходить из дома, где так уютно прижилась, а теперь неизвестно, куда и деваться. Стыдно — оттого что Флегонт был такой милый и добрый: ведь по собственному почину позвал их к себе жить после их свадьбы с Данилой — отдал им свою комнату, а, сам ютился за печкой на кухне. Стыдно, что уходили как чужие, как враги, и наговорил Данила Флегонту страшных слов, вместо того чтобы поклониться и спасибо сказать…