Анна Антоновская - Ходи невредимым!

– Как раз время напомнить, ибо сейчас должен будешь клясться в вечной верности царю Симону.

Зураб разразился громоподобным хохотом, хлопнул по плечу старика так, что тот, крякнув, пригнулся, что не помешало ему тут же подать Зурабу кувшин вина. Залпом выпив и расправив ладонью усы, Зураб приказал:

– Подать ту куладжу, в которой клялся в вечной верности Георгию Саакадзе…

В покоях Шадимана происходил тоже необычный разговор. Именно в день рождения царя Андукапар вспомнил, сколь несправедлив к нему везир Метехи… Вот и сегодня, не успел князь-шакал переступить порог Метехи, как для него угодливо открылись покои злосчастного Десятого Георгия. Почему?!

«Правда, почему?!» – сам удивился Шадиман, глядя на шагающего в раздражении Андукапара. Но даже себе не мог «змеиный» князь ответить «почему». Может, вспомнил угловой шкаф с тайным входом… «Безусловно, вспомнил, – внезапно успокоился Шадиман. – Всем известно – шакал никогда не подружится с волком, хоть они и одной породы. Зураба оградить необходимо… Достаточно взглянуть сейчас на Андукапара, на его оскаленную пасть…»

– Что так странно смотришь, князь, словно впервые видишь меня? – обозлился Андукапар. – Разве я не прав? Две тысячи моих дружинников растянуты вдоль тбилисских стен и охраняют все ворота, ибо только им можно доверять… Удостой мой слух, как говорят мои новые единоверцы, скажи, что будут делать дружинники Зураба? Для войны с Саакадзе их слишком мало, а для пиров в духанах слишком много…

Некоторое время Магдана бессмысленно продолжала смотреть в зеркало и вдруг встрепенулась: «Что я медлю? Разве не ненавистный Зураб приехал? Лучше кинусь в воду!.. В воду? Разве другой дороги нет?» – И она рванулась к нише, где в большой тайне от прислужниц хранила заветные подарки Нино, схватила узелок и побежала к покоям Гульшари. Внезапно она резко свернула в боковой переход, пересекла площадку – одну, другую, взлетела по лестнице вверх, миновала сводчатый коридор и, распахнув дверь, очутилась в покоях Шадимана.

Никто из стражи не остановил княжну. Ведь к отцу спешит, наверно, похвастаться красивым нарядом. И они продолжали неподвижно стоять, опершись на копья с медными наконечниками.

Вбежав в комнату «мечты и размышления» Шадимана, Магдана натолкнулась на арабский столик, поблескивающий белыми и черными квадратами. Гулко повалились слоны и башни, а пешки врассыпную покатились по бело-голубым узорам ковра.

Но не на поверженные фигуры «ста забот» смотрит Магдана. Нет, ее глаза вспыхнули!.. Зеленое, деревце лимона на вращающейся, отполированной до ослепительного блеска подставке, надменно разбросав ветви, царит у опального окна. Нет, не деревце лимона, а чудовище! Оно, оно впитало всю солнечную теплоту, всю живительную влагу, всю нежность отцовского чувства, оставив ей, Магдане, холод одиночества и томительную пустоту жизни.

Ярость предков вдруг пробудилась в Магдане. Она схватила деревце, как хватают за косу соперницу! Вырванный с корнем лимон она волокла по полу, нанося тонким ножом смертоносные удары. В гневе она срывала плоды, топтала их, испытывая злорадство. Оголенный ствол деревца беспомощно упал рядом с костяной фигуркой шаха.

Оглядев комнату, Магдана засмеялась, в ней снова заговорила кровь предков. И, как бы это сделал Шадиман, она спокойно подняла узелок, спрятала в нем тонкий нож и медленно вышла в коридор.

И опять ее никто не остановил. А старший стражник тихо сказал:

– Огорчилась княжна – не нашла отца, некому любоваться ее жемчужным ожерельем.

На что остальные тихо рассмеялись, и совсем молодой ответил:

– Нашел отца, любующегося дочерью! Если умрет – и тогда не удостоит.

– Тише, паучий хвост! Проклятый чубукчи может из-за угла выскочить. Тогда удостоит тебя князь щипцами!..

Магдана сама удивлялась, с каким спокойствием она вошла в молельню Гульшари. Только секунду колебалась дочь Шадимана, затем смело нажала на мизинец влахернской божьей матери и, когда икона тихо подалась вправо, смело вступила в открывшийся проход.

Икона вновь придвинулась к стене.

Нет такого начала, которое не имело бы конца. Полдня ушло на взаимные приветствия и преподношение подарков. Князья воспряли духом: раз сам Зураб пожаловал, значит, царь Симон собирается царствовать.

Позабыв мусульманскую догму – не смотреть на чужих жен и невест, Хосро-мирза пристально рассматривал съехавшихся красавиц и со вздохом отвернулся. Ни одной, хотя бы чуть напоминавшей княгиню Хорешани! А остроумный везир, опасаясь змея-искусителя, не показал свою дочь. Говорят, она подобна спелому гранату и расцветающей лилии. Усмехнувшись, Хосро спросил Гульшари, почему она сочла удобным не представить царю княжну, как обещала. Ведь Магдана может напомнить, что не все розы увяли в метехском саду.

Взволнованная пышным празднеством, чему способствовал приезд Зураба, сияющая Гульшари совсем позабыла о Магдане. Дальновидный мирза прав, сейчас как раз время представить царю обольстительный цветок. И Гульшари поспешила в покои княжны.

Навстречу ей уже бежали прислужницы, растерянно размахивая руками:

– Княжна спряталась в саду!..

– Напрасно говоришь, княжна купается в бассейне!

– Чтоб вам на язык сорока плюнула!

Звонкие пощечины, щедро расточаемые Гульшари, пресекли спор прислужниц…

Гостеприимец приказал слугам бить в серебряный шар. Вардан поспешил закончить приветствие пожеланием Симону Второму процарствовать не меньше двухсот лет. Тут чубукчи решил, что теперь пора, и едва слышно прошептал:

– Светлый князь, нигде не могут найти княжну.

Осторожно выбравшись из зала с оранжевыми птицами, Шадиман поспешил в комнату «мечты и размышлений». Но едва распахнул дверь, в гневе и изумлении застыл на пороге:

– Кто сюда входил?!

– Светлый князь, – просунулся в щель двери чубукчи, – я уже выпытывал у стражников. Одно твердят: кроме княжны – никто. Разве пропустили бы?!

– Пригласи сюда княжну!

Шадиману хотелось выкрикнуть: «Приволоки за косы!» Но чубукчи все же не больше чем слуга. И Шадиман повторил:

– Пригласи!

Чубукчи хотелось выкрикнуть, что княжна исчезла, но ведь князь Шадиман его господин, и чубукчи безнадежно прохрипел:

– Слушаю и повинуюсь!

А Шадиман в суеверном ужасе взирал на растерзанное деревце: «Неужели так погибнут мои взлелеянные долгими годами замыслы о возрождении блеска княжеского сословия? Вот валяются лимончики, затоптанные плоды моих чаяний! Как ждал я налитых солнцем моих питомцев! Сколько забот уделил я им! Но она ли совершила злодеяние?! Может, судьба прокралась сюда?! Судьбу ни один страж не задержит!.. Она входит то в легком, словно облако, покрывале, неся в руках рог изобилия, изобилия удач и счастья, или входит в тяжелом, словно туча, плаще, неся сосуд с несчастьями… Судьба! Госпожа жизни! Ее любовь и ненависть одинаково страшны…»