Михаил Шевердин - Перешагни бездну

                                                                             Рабгузи

                                                            Свидетель истины и мерзкий интриган,

                                                         со­четание пороков придворной жизни с

                                                        на­выками нищенства.

                                                                      Джаффар ибн Салман

Ночью Гулам Шо пробрался    в комнату    к Сахибу Джелялу.

— Что делать? Что получается? Народ разбежался. Одного дня не проработал. Дьявол затянул мне шею петлей. Смотри и читай.

Он извлек бумагу из принесенной с собой растрескавшейся, облепленной паутиной шкатулки с выгравированными львом и единорогом на крышке. Это оказался договор, вернее, копия, но за подписями и печатями:

«Я, владетельный раджа княжества Мастудж, шах и царь Гу­лам Шо, сын Исмаила Шо, взял по своему добровольному побуж­дению на себя священное и непреложное обязательство от имени своего и от имени своих назиров и принцев навечно сохранять мир и дружбу с достопочтенным, могущественным королем Англии  и императором Индии. Обязуюсь держать в проезжем состоянии пути в горах    и долинах, постоянно починяя овринги, подъемы и спуски, переходы, мосты, перевальные участки, расчищая от снега, льда, от завалов и лавин, привлекая на трудовую повин­ность всех мужчин и женщин моего государства, способных дер­жать в руках кирку и лопату. Обязуюсь представлять по первому требованию сколько понадобится  проводников, подносчиков гру­зов, носильщиков, вьючных    животных — лошадей, быков, яков-кутасов, ослов, обеспечивать питанием людей и скот, занятых на британских правительственных перевозках, за счет казны госу­дарства Мастудж, соблюдать силами воинов  моего государства безопасность на всех без исключения дорогах, путях, тропах, про­ходящих через княжество Мастудж, защищать и охранять проез­жающих по этим дорогам чиновников, служащих и прочих англи­чан. И да отвечу я за каждое нападение и насилие на проезжих путях своей жизнью и всем своим имуществом, а каждого моего подданного, совершившего    разбойный и воровской    поступок на дорогах и путях, казню жестокой смертью. За поддержание в со­хранности и  безопасности  путей  моего  княжества  Мастудж  правительство его величества императора Индии назначает мне к выплате ежегодное пособие в размере от ста фунтов стерлингов в золотых монетах.

Высокий договор, скрепленный  высокими договаривающимися сторонами  приложением  печатей  и  подписями,  действителен   на­всегда и будет переходить из века в век».

Своим неправдоподобно огромным пальцем царь ткнул в ха­ос из вычурных подписей и лиловых оттисков печатей и прохри­пел, окончательно подавленный:

—  Видите, что делается?

Сахиб Джелял читал договор вслух, делая вид, что наслаждается и его содержа-нием и витиеватым дипломатическим стилем. Но Гуламу Шо это не доставило   удовольствия.   О том говорили ссутулившиеся плечи, повисшие плетями узловатые руки, скорб­ное лицо.

Он жалобно простонал:

—  А ты, господин, еще советуешь такое. Да если не дать рабо­чих на перевал, о! Да если дьявол только пронюхает, о! Да если завтра я сам не возьму семихвостку и не погоню из домов мастуджцев, о! Господин, ты видел виселицу на площади. Да только за то, что мы не смогли переправить  сто тюков в Кашгарию, — снег тогда занес перевалы, — на той виселице три месяца висели вдво­ем наши Дауд и Шоди — караванщики. И мы не посмели их по­хоронить, пока они совсем не истлели, и мясо их не сожрали пти­цы и черви. Проезжая однажды через селение, дья-вол сказал: «Воняет  падаль». Тогда и похоронили. Плохо, господин Сахиб, у дьявола гурки стреляют, не спрашивая, здоровы ли вы.

Смешно крадучись, он подобрался к дверям и осмотрел длин­ный, круто спускающийся к обрыву двор, на этот раз пустынный в свете взошедшей луны.

—  Кто мутит народ? — забормотал  он  нервно. — Кто  говорит народу — ломайте  мосты, ломайте овринги. Заваливайте дороги и тропинки? Кто говорит на площадях у мечетей; не пускайте ка­раваны на север! Не давайте носильщиков.

—  Ну, кто же так говорит?

—  Говорит, говорит... А знаешь, Сахиб, что она говорит: «Ле­нин принес свободу людям, а вы помогаете врагам Ленина — инглизам. Вы, мастуджцы, везете ружья, пушки, пулеметы врагам Ленина, а? Прекратите!  Если звери инглизы по-бедят рабочих и крестьян, вы останетесь рабами инглизов. Зачем вы помогаете инглизам?»

Лицо Гулама Шо, большое, кочковатое, свела плаксивая гримаса:

—  Люди    Мастуджа — старики    и  молодые — сказали:    «Эй, царь, не помогай врагам Ленина! Берегись!» Ох, что делать? Что делать?

—  А ты и не помогай! — сказал совсем равнодушно Сахиб Джелял. — Закрой глаза!

—  А если дьявол озлится! — Гулам Шо шлепнул ладонью по договору.— Гурки стрелять горазды! И виселица стоит.

Весь вид его говорил, что он страшно напуган.

—  И ты царем еще называешься! Какой ты царь! Что у тебя нет в Мастудже храбрецов?

—  А кто мне выплатит в конце года сто гиней, сто золотых звонких гиней? Я бедный! Мне без гиней нельзя.

—  Вот ты какой царь! — словно впервые разглядел Сахиб Джелял Гулама Шо. — Я поверил, что ты царь, а ты — базарчи.

При свете светильника — чирага — видно было, как совсем младенчески смор-щилось бугристое, будто вырубленное из арчо-вого полена, козлобородое лицо царя. И Сахиб Джелял даже склонил голову набок, ожидая, что тишину хижины пронзит визг­ливое блеяние.

— По красоте ты верблюд,  по пению — ишак, — пробормотал он, но вслух сказал другое: — Тебе платят английские гинен. Тём­ные тучи закручивают вихри, те тёмные дела обеляются взятка­ми. Отец кислое яблоко ест, а у детей оскомина. Ты отец мастуджцев. Что ты даешь своему  народу,  своим детям? А? А многие ли твои люди сохраняют от тех ста гиней жизнь и здоровье? У тебя они в Мастудже с голоду пухнут. От похлебки из камней не рас­толстеешь.

Ничего не говоря, Гулам Шо с упрямством дервиша на зикре — радении мотал головой и раскачивался всем туловищем из сторо­ны в сторону.

— А если твоим мастуджцам придется ещё тащить на себе железные пушки на бадахшанский перевал, куда и горный киик не забирается, что с мужчинами и женщинами Мастуджа будет? Золотые гинеи ты положишь себе в сундук, а живых людей в мо­гилу, да?

—  «Аджаль» — смертный час предопределен изначала!

—  Хватит молоть вздор. Ползаешь ты в пыли. Разве удел че­ловека — бояться тиранов? Заставляют они людей разбивать кам­ни, но люди могут разбивать головы тех, кто заставляет. Надо знать, кого сейчас бояться больше — дьявола или    той, которая там. — Он посмотрел на дверь, за которой высилась гора Рыба, и Гулам Шо весь затрясся. — Она сидит у очага и рисует волшебные узоры. Она знает, что друг всем — ничей друг.