Михаил Шевердин - Набат. Агатовый перстень

Тело Энвера было пронизано пятью пулями, но странно, на одежде не удалось обнаружить и капли све­жей крови.

Как удалось выяснить в дальнейшем, труп зятя ха­лифа пытался вывезти с поля боя его ближайший по­мощник Давлет Мингбай. Но басмача свалил уда-ром сабли Юнус. В пылу схватки он промчался дальше, не подозревая, кому он нанёс смертельный удар.

Через несколько часов Давлет Мингбая нашли в домике соседнего кишлака. Гриневич, забрав с собой Юнуса, прискакал, чтобы лично допросить заместителя командующего.

Но Давлет Мингбай умирал.

Подняв медленно дрогнувшие веки, он всматривался в лицо Юнуса:

—  Ты великий воин, — сказал, наконец, Давлет Мингбай, — мне не зазорно сказать теперь это... Азраил уже взял меня за сердце... Ты умеешь рубить. Твой удар... удар батыра... Кто ты?

—  Я солдат, — сказал Юнус. Он смотрел на рас­простёртого на одеяле врага. Честно говоря, Юнус ис­пытывал не чувство торжества, а скорее жалость к это­му огромному, здоровенному басмачу, последние часы которого были сочтены.

Надо сказать, что в пылу боя Юнуса никто не мог упрекнуть в отсутствии решительности и храбрости. Но вот при виде мёртвых и раненых врагов Юнусу дела­лось как-то не по себе... А тут лежал человек, которого он, Юнус, свалил с коня ударом клинка.

—  Ты солдат! Ты неумытый солдат, раб! — восклик­нул Давлет Мингбай. — Ты не начальник! Увы, мне, мне, могучему воину, перед которым трепетали тысяча ты­сяч врагов... Постой! Не уходи, я вижу по говору и об­личью, что ты такой же таджик, как и я... ты мусульма­нин... И ты, устремившись вперед ногами мужества и отваги, отвернулся от ислама и поднял руку на таджика и мусульманина... Ты вероотступник... Ты пойдёшь в ад.

—  Нет, ты ошибаешься, Давлет Мингбай, я не раб и не вероотступник... Я воин народа, я не пойду в ад... Я свободный человек и пойду с свободным на-родом, а целый народ в ад не загонишь, сколько ни кричи, а вот вас басмачей в аду уже ждут. Известно, пшенице одна дорога — на мельницу, под жернов.

—  Горе мне! — простонал Давлет Мингбай, припод­нимаясь на локтях. — Нет отечества вне ислама! Мир вывернулся наизнанку. Зачем ты пришёл сюда? Я спо­койно умирал, как подобает воину, а теперь при виде тебя боль при-шла мне в сердце. Я думал, что сражаюсь за  народ,  но народ сражался  против меня... Зачем же мои раны... моя смерть?

Он не отказался отвечать на  вопросы Гриневича; наоборот, говорил очень словоохотливо.

—  Господина главнокомандующего Энвер-паши не было с нами... Вы обрадовались. Убит-де. Труп льва — жизнь для мыши. Э нет... Зять халифа господин Энвер-паша находится среди главных сил,

—  Но мы нашли тело Энвера... Его опознали  ваши люди... На  нём документ, который...

—  Нет, Энвер — милостью аллаха жив и невре­дим... У него есть талисман, перстень халифа Мамуна, оберегающий от смерти. На поле боя вы нашли тело любимого племянника зятя халифа... Тяжело раненный, он сидел на коне, привязанный к седлу... Коня убили... я хотел пересадить племянника к себе в седло... Но смотрю, он, увы,  переселился в царство вечности...

—  Кто скончался? — спросил  Гриневич.

—  Племянник зятя халифа господина Энвер-паши.

Курбаши вдруг замолк. Он отказался больше отвечать.

Губы его шептали молитвы.

Скоро началась агония. Ничем не смог помочь и вызванный доктор. И Давлет Мингбай испустил дух, так и не прояснив обстоятельств боя.

—  Рана была ужасна, — сказал Гриневичу Пётр Иванович, выйдя во двор, — удивительно, как он мог протянуть так долго... Неистощимы жизненные  силы в этих могучих степняках...

Он ходил взад и вперед, взволнованный, подавлен­ный зрелищем смерти.

Вдруг он резко остановился и протянул Гриневичу небольшой предмет.

—  Возьмите, Алексей Панфилович.

—  Что это? Кольцо?

—  Агатовый перстень. И смотрите, какой велико­лепный сердолик, какая шлифовка.

—  Как он к вам попал?

—  Целая история... Умирал Давлет Мингбай труд­но, тяжело. И он всё время в агонии требовал... умолял, чтобы послали за Сеидом Музаффаром, ишаном... «Ско­рее... позовите... у меня есть дело...  Скорее», — твердил умирающий всё слабее, всё тише. Когда я уже ду­мал, что все кончено, что курбаши отправился «ad pal-res!» и остается констатировать только факт смерти, вдруг недвижное тело Давлат Мингбая пронизало точ­но электрическим током. Руки, ноги свело судорогой... и этот по существу труп сел... Да, да, мёртвый Давлет Мингбай сел на постели без моей помощи, сам... Давлет Мингбай посмотрел на меня абсолютно нормальным взглядом и полным ясным голосом заговорил... Да, бы­вает у умирающих такой внезапный прилив сил... по­следних сил, когда организм собирает всё, что осталось в нём живого — все    крохи жизненной энергии для какого-то последнего движения, действия. У нас в ме­дицине такая вспышка жизненных сил именуется «эй­фория», но не    в этом даже дело. Давлет Мингбай посмотрел на меня без всякого выражения и таким же ли­шенным выражения тоном проговорил четко и раздель­но. Постараюсь повторить его слова в точности. «Ты урус, кяфир, но про тебя говорят, что ты табиб, мудрец. Слушай, урус!» И он протянул свою руку и проговорил: «Ви­дишь кольцо!» Сними его скорее с моего пальца, у ме­ня уже силы не осталось... Только один-единственный день я носил этот священный перстень и ощущал веяние знамени полководца на своем лице... Знай же, русский, это он, перстень, тысячелетний перстень льва ислама, истребителя неверных, халифа Маъмуна. Откуда этот пер­стень и сколько ему тысяч лет... кто знает. Но все зна­ют, что тот, кто надел перстень халифа Маъмуна на свой палец, тот становится мечом аллаха на земле... И я стал великим полководцем, увы, на один день... Но удар сразил меня... Возмездие! Я... отнял перстень у мертвого... Увы, помоги мне лечь... Жизнь выходит из меня. Проклятие! Урус, ты великий доктор, дай мне своего снадобья, верни мне жизнь! Мне нельзя уми­рать... Я халиф Маъмун. Великие походы! Завоевание! Властитель мира... мира...» Он бредил, он забился на ложе, а я сидел перед ним и вертел в руках агатовый перстень и думал... Внезапно Давлет Мингбай закричал: «Урус, зачем ты снял с пальца у меня кольцо... Отдай!» Тогда я ему вернул кольцо, нельзя же отказывать в просьбе умирающему, но я сказал: «Я видел этот пер­стень на руке зятя халифа!» Давлет Мингбай открыл глаза и в последний раз посмотрел на меня с нена­вистью и пробормотал коснеющим языком: «Никто не знает... никто...» И всё... Нет, не всё. Рука Давлега Минг-бая разжалась, на кошму выкатился агатовый пер­стень... Вот он.

—  И это кольцо носил на кровавой руке, — брезг­ливо сказал Юнус, — тот, кто, незваный-непрошеный, вторгся в нашу прекрасную страну, кто принёс неис­числимые беды и страдания народу. Лугу государства Энвер не даровал зелени. Дайте его мне, это грязное кольцо — причину гибели тысяч и тысяч людей. Я поло­жу его на железную наковальню и ударю по нему трёх­пудовым молотом... Разобью вдребезги... в пыль...