Михаил Шевердин - Перешагни бездну

ОХОТНИКИ В ГОРАХ

                                                              Капля тревоги подобна яду,

                                                              отравляюще­му море спокойствия.

                                                                                      Рабгузи

Так получилось. Вождь вождей мог проклинать сколько угодно и кого угодно, но из серых туч, залегших на северных перевалах, так и не выехал ни один всадник. Никто не спустился в долину Мастуджа.

Зато возникли осложнения на юге. Мало было разговоров о Белой Змее, загадочной и странной, а теперь разнеслась весть, что в Мастудж направляется сама царица Бадахшана.

Мельком слышал Пир Карам-шах еще в Пешавере, что приве­зенная им в дар бухарскому эмиру рабыня-бадахшанка — имя её он забыл — взяла власть над Алимханом. Теперь же из агентурных сводок явствовало, что рабыня объявлена законной женой эмира и что на этом основании он, эмир, решил предъявить права на трон Бадахшано-Тибетского государства.

Однако в расчёт Пир Карам-шаха подобные экзотические осо­бы не включались. В своих многообразных и сложных политиче­ских комбинациях вождь вождей женщинам не отводил обычно никакого места. Эпизод с принцессой бухарской Моникой, навя­занной ему Англо-Индийским департаментом, он считал случайной затеей. «Нам эти «шру» не нужны». Он так и сказал «шру» — то есть сварливая баба. И добавил: «Женщина в политике оправды­вает дичайшие сумасбродства. Сколько великих государственных деятелей закоснели из-за женщин в мирской суете и прожили жизнь без пользы».

Пир Карам-шах не пожелал и слышать о бадахшанской претен­дентке. И все же чуть не ежедневно ему приходилось выслушивать назойливое блеяние царя-козла. Гулама Шо беспокоили не полити­ческие комбинации. Выяснилось, что новоявленная эмирша Бадахшана — его родная дочь Резван, и сейчас царя Мастуджа разди­рали жадность и отцовские чувства. Ходили слухи о золотых и серебряных деньгах, об увесистых, туго упокованных вьюках, ко­торые везет караван, сопровождающий эмиршу Резван. Полуго­лодный царь рассчитывал поживиться кое-чем. Беда, что хитроум­ная Резван предусмотрительно взяла с собой охрану из воинствен­ных бродяг раджпутов. Они скалили белые зубы и стреляли из своих не знающих промаха нарезных ружей в любую шевельнув­шуюся в скалах тень. Не один «из раскрывших рот жадности» уже поплатился за попытку дотянуться до вьюков госпожи бадахшан­ской царицы.

Возмущался Гулам Шо совсем не тем, что его подданные пы­тались присвоить имущество его дочери. Разбой есть разбой, только требующий соблюдения некоторых приличий. Да и все, что могли награбить горцы-мастуджцы, в конечном счёте царь Мастуджа забирал себе в казну. Нет, Гулам Шо боялся за свой трон.

—  Резван едет сюда,— жаловался Гулам Шо.— Её тахтараван, украшенный серебром и золотом, несут двенадцать носильщиков. У неё свита, у неё охрана из раджпутов, у неё визирь. Она говорит: «Вот приеду в Мастудж, посмотрю на моего родителя, продавшего меня  этому хилому толстячку эмиру бухарскому.  Разве обязана дочь уважать отца, продавшего её, словно скотину».

Насмешкой прозвучал пренебрежительный ответ вождя вож­дей:

—  Ты — царь,  а  боишься  женщины.  Она  еще твоя дочь.  Ты повелитель.

—  Ох,  непочтительная  Резван  дочь!   Разевает  рот на   отцов­ский трон.

—  Начальник конвоя царицы — ферганский  курбаши  Кривой, отчаянный  разбойник.  Предупреди его — и  Резван  не доедет до Мастуджа!

Гулам Шо ужаснулся и зажал ладонями свои оттопыренные уши. Лицемерно Пир Карам-шах вздохнул:

—  Э, кто говорит о таких делах?  Курбаши  Кривой  на  то и кривой, чтобы любить золото. Кашмир рядом. А красавицы в Каш­мире ценятся на вес чистого золота. Красавицы в Кашмире живут среди роз и благовоний.

Гласит поговорка: мотал баран головой, но слушал. Мотая on ромной шишковатой головой, Гулам Шо поспешно удалился.

Не стал Пир Карам-шах объяснять царю-козлу, насколько нежелательно появление в Мастудже и вообще в Бадахшане Рез­ван. Своей персоной она олицетворяла, пусть мало реальные, притязания бухарского эмира на горную страну.

Всё больше вождь вождей убеждался, что пренебрежительное отношение к женщинам может дорого обойтись ему. Оставалось утешаться запомнившимся где-то в Аравии или Турции изречением: «Шкура верблюда в конце концов попадает в руки дубильщика» Всю жизнь он отвергал и отрицал значение женского начала в странах ислама. И всё же женщины мешали ему на каждом шагу.

— Господин Сахиб Джелял, вы знаете про Резван? — спросил он как-то. Жесткие складки обозначились на его щеках и в уголках тонкогубого рта. — Что вы знаете о царице Резван? Вы не мажете не знать о ней. Вы же «советчик» эмира.

Откровенно говоря, вождь вождей задал вопрос безотчётно.

Сахиб Джелял не спешил с ответом.Он продолжал попивать из пиалы чай-ки-пяток, нисколько не опасаясь обжечься.  Он смотрел на пламя в камине и думал о чём-то своём.

Пришлось вождю   вождей   повторить   вопрос.   Сахиб Джалял очень осторожно поставил пиалу на грубо тканный дастархана,  придерживая   кончиками   пальцев,  чтобы   она   не  перевернулась  на складках, и не спеша, словно размышляя вслух, проговорил:

— Резван что? Женщина. Букашка. Фу, и нет её! Вот посол Далай Ламы. Да. Очень неосторожен святой лама Нупгун Церен. Очень самостоятельный Нупгун Церен. Слишком самонадеян. Мо­гущественная Англия предлагает покровительство, а он не оказы­вает уважения. Сам великий Далай Лама послом направил Нуп­гун Церена за тысячи миль. Нупгун Церену надо бы проявить понимание и подчинение, а он как себя надменно повел. Разгова­ривать не стал. Почему? Разве Тибет так силен? Разве нанкин-ское правительство Китая не играет Тибетом? Разве недавно не подстроили китайцы заговор с целью убить Далай Ламу, едва только он не захотел быть послушным? Разве великодушные ан­гличане не помогают Далай Ламе и тибетцам воевать против ки­тайских генералов в Сиккиме? Нет, господину Нупгун Церену надо было взвесить и оценить предложение Британии. Нупгун Це­рен  главное лицо в Тибете. Далай Лама Тринадцатый давно, очень давно занимает трон. Увы, всех ждет могила. Скоро Лхассе придется искать среди мальчиков Тибета нового Далай Ламу, а власть возьмет в руки Нупгун Церен. Регенту, пока божественный избранник не подрастет, Нупгун Церену нельзя ссориться с англи­чанами. Англичанам очень нужен Тибет. Очень удобная страна Тибет. Прямо смотрит с высоты гор на Россию.