Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

для церкви подобная угроза относилась прежде всего к области веры. В 1199-м в декреталии Vergentis in senium Иннокентий III повторил античное понятие majestas, чтобы уподобить ересь преступлению «оскорбления величия» (crimen majestatis).

То, что происходило на протяжении последующих десятилетий, является исключительно важным феноменом в западноевропейской истории. Начиная с середины XIII века стали проводить обязательное судейское расследование в рамках преступлений против человеческих величеств. В самом деле, под влиянием имперской судебной системы, а также судебной системы французского королевства, вновь обратившейся к заимствованиям из римского права, majestas поместили в центр юридической конструкции, уподоблявшей «оскорбление величия» отказу от естественного и законного порядка. Crimen majestatis сыграло важную роль в сложных отношениях, объединявших в конце Средневековья церковь, государство и право. С ним был тесно связан мятеж, поскольку, рассматриваемый отныне как антоним послушания, он становится подлинно юридическим определением в начале XIV века в законах Ad reprimandum и Quoniam nuper, изданных германским императором Генрихом VII в 1313 году.

Недавно приобретенные знания из области историографии показывают, насколько становление государства, именуемого современным, осуществлялось, скорее, через сложное явление сращивания с церковью, нежели через отличие, конфликт или же компромисс с ней. Проницаемость между обеими юрисдикциями затрагивала не только людей и институты, но также процедуры и понятия. Majestas стало, таким образом, главным оружием в построении системы государственной власти. Однако, как и в случае тяжких преступлений, когда совершалось покушение на majestas, простого сопоставления свидетельских показаний было недостаточно, чтобы добраться до истины: о наличии преступления свидетельствовало признание.

Выдвижение на первый план признания в юридической практике XIII–XIV веков произошло одновременно с введением обряда обязательной ежегодной исповеди, равно как и подробного анализа своего поведения, своих намерений. Позаимствовав это оружие, применявшееся в борьбе с еретиками, королевские и княжеские чиновники также усвоили ряд элементов процедуры следственного характера, проложив Западу дорогу в эпоху «добывания признания»: отныне исповедника, инквизитора и судью теоретически больше ничего не сдерживало, никакие сокровенные тайны – occulta cordis, – поскольку их дозволялось принудительно выведать в судебном порядке. Как показал Жак Шиффоло, величие князей, а в Италии – суверенных городов, институционно выстраиваемое в допросном процессе, основывалось на подчинении, внушении безусловно глубокого внутреннего благоговения перед сувереном. Так формировался политический подданный, подданный монархии Старого порядка, в связке с активными силами, принимавшими участие в конструировании подданного психологического. Этот важный союз позволил подойти к тому, что Мишель Фуко назвал «дисциплинарной властью»: строгая критика, к которой – не обязательно принимая полностью – следует прислушаться, а также такие дисциплины, как психиатрия и, разумеется, психология, но главным образом психоанализ, основанный на возобновлении признания.

В курсе под названием «О правительстве живых», прочитанном Мишелем Фуко в Коллеж де Франс в январе – марте 1980-го, он использовал ряд текстов христианских теологов II–V веков, чтобы в рамках своего «генеалогического» подхода – то есть уделяя внимание конкретным историческим процессам – изложить основы, обусловливающие подчинение западноевропейского подданного. Представляя этот курс, оставшийся неизданным, в резюме, помещенном в «Ежегоднике» Коллеж де Франс, Фуко ставил простой вопрос:

Как получается, что в западноевропейской христианской культуре правительство добивается от руководимых им людей послушания и подчинения, «искренних поступков», особенность которых определяется тем, что от подданного требуют не только говорить правду вообще, но говорить правду и о самом себе? («Dits et Ecrits», Gallimard, 1984)

В начало долгого пути, приведшего к созданию западноевропейского подданного, Фуко помещает связь между послушанием и признанием, установленную ранними христианами. Попутно, духовное руководство становится той сферой, где подданный-христианин, желая избежать обманов Сатаны и добраться до истины того, что он есть на самом деле, обращается за помощью к моральному авторитету и платит за эту помощь ценой подчинения и зависимости. На линии огня Фуко сводит счеты с психологией, обвиняя ее в том, что она посредством принуждения закрепляет такое устройство власти, которое делает людей управляемыми. Французский философ не ставил под сомнение психологию как науку, и уж тем более не считал ее – в отличие от современных ему критиков-марксистов, – идеологическим творением на службе экономического и политического господства. Прослеживая долгую линию руководства совестью вплоть до психологических дисциплин, он хотел подчеркнуть работу новой, восходящей к XVIII веку власти, заключившей личность в двойной процесс: детализации ее отличительных черт (то есть формирования особой идентичности) и их унификации, в обоих случаях по отношению к норме, предположительно, представляющей население. Отличие считалось ненормальностью, и, будучи выявленным, могло подразумевать и оправдывать политику нормализации.

Между христианской античностью и новым временем Мишель Фуко не оставляет места для Средних веков; и все же был промежуточный этап, пришедшийся на XIII–XIV века, знаменовавший появление признания (единственное слово, способное передать значение confessio) в практиках как пастырских (исповедь), так и судебных (допрос).

(Заставить) признать то, чего не было

Для того чтобы судить об историческом значении обязательной исповеди, нужно учитывать больше частностей, чем это делает историк права и психоаналитик Пьер Лежандр, теоретик догматической антропологии, напоминая об «эксплуатации чувства вины» в своем труде «Любовь цензора. Очерк о догматическом порядке» (1978). Разумеется, огромное большинство процессов не являлись чрезвычайными и проводились по старым правилам обвинительного процесса; но в отношении наиболее опасных преступлений, угрожавших церкви и государству, произошли характерные изменения: главное место заняли чернокнижие и связь с дьяволом. Об этом свидетельствует волна теолого-политических процессов первой трети XIV века во Франции, где основным пунктом обвинения выступали отношения с Сатаной. Как показал Ален Провост (Domus Diaboli*), в 1308 году папа, по просьбе Филиппа Красивого начал расследовать преступления епископа Гишара из Труа, обвиненного в том, что он с помощью колдовства три года назад уморил Жанну Наваррскую и пытался отравить брата и сына короля. В этом расследовании дьявол присутствовал везде, по мнению судей, он даже поддерживал отношения с матерью Гишара. Однако для епископа все закончилось благополучно, потому что в марте 1314-го его в конце концов, перевели в боснийскую епархию в Дьяковар.

Незаинтересованность короля, а годом ранее – смерть Гийома де Ногаре, его главного советника и творца политики соперничества с папской властью, позволили Клименту V спасти епископа от казни. Ибо два других громких процесса периода правления Филиппа IV, суд над тамплиерами и сожжение великого магистра Жака де Молэ через несколько дней после вынесения благоприятного приговора Гишару, а также обвинения, выдвинутые против Бонифация VIII, имели совершенно иной размах. Но, главное, что с XIV века подобные процессы воспринимались как имеющие нечто общее, и в 1379 году все три дела были собраны хранителем Королевских архивов (архивов Французской короны) Жераром де Монтегю, обеспечившим их архивную неприкосновенность и превратившим их в