Камран Паша - Тень мечей

Генрих с трудом встал на ноги. Иоанна мягко придержала отца за руку, чтобы он опирался на нее, стоя перед этим предвестником бури. Генрих поднял руку — и внезапно перестал быть просто немощным стариком. Он снова стал королем Англии, не только по титулу, но и по манерам и деяниям.

— Молчать! — Его отрывистый приказ, как бич, ударил по толпе — знать тут же замолчала. — Говори, посланник Ватикана. Страна ждет слова.

Мужчина в мантии заколебался, как будто ему трудно было подобрать нужные слова. Или он сам до конца не мог поверить в то, что было велено сообщить.

— Его святейшество Римский понтифик посылает тебе, Генрих, сеньор Анжу, благословение именем Христовым, — начал посланник и запнулся. — С великой скорбью и печалью вынужден поведать о том, что сарацины овладели Иерусалимом…

Остального Генрих уже не слышал. В бальной зале поднялся такой гвалт, как будто загрохотали копыта скачущих в атаку коней. Генрих знал, что видение, промелькнувшее перед его мысленным взором, пока он пытался восстановить тишину, предвещало, скорее всего, черные дни. Король схватил свою трость из слоновой кости — подарок давно забытого посла какой-то дикой страны на северном побережье Африки — и громко застучал ею по дубовому возвышению, пока не восстановилось подобие порядка. Переводя взгляд с одного разгневанного лица на другое, Генрих встретился глазами с Ричардом. Было во взгляде сына нечто такое, что привело короля в смятение: смесь гнева и мрачной решимости, — раньше старик такого не видел.

Когда последние возгласы стихли, перейдя в приглушенное бормотание, полное страха и отчаяния, Генрих почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Не из-за ужасной новости, а из-за старческой немощи. Он неспешно уселся на трон, Иоанна инстинктивно обняла его за плечи, как бы пытаясь защитить.

— Что слышно о короле Ги и Рено де Шатильоне? — Он тут же вспомнил о своих земляках и братьях-христианах, хотя вряд ли так можно было назвать бессердечного убийцу Рено. Генрих знал жестокого француза еще мальчишкой и чрезвычайно обрадовался, когда тот отправился служить Иерусалимскому королевству. Пусть лучше «резвится» за границей, чем опустошает родные земли.

— Король Ги свергнут, живет пленником во власти дьявола Саладина. — Посланник помолчал, словно не решаясь сообщить дурные вести. — Рено же, увы, отправился к престолу Всевышнего как мученик.

Из толпы вновь полетели крики, особенно со стороны кузенов и других родственников Рено де Шатильона, делающих вид, будто они пришли в ужас от его гибели. Генрих отлично знал, что эти же родственники сегодня вечером тайно будут праздновать его кончину и начнут делить между собой земли Рено. Но сам Генрих был слишком стар для придворного лицемерия.

— Этого и следовало ждать, — сказал король. — Ги слишком слаб, а Рено — настоящее чудовище. Подобные люди не могли править Святой землей с Божьего благословения.

Вот оно. Он сказал правду вслух. С того дня как Генрих узнал, что умирает, он поклялся говорить только то, что думает, ибо понимал: ему ничего не выгадать от искусной лжи, благодаря которой люди цепляются за трон. Однако отказаться от многолетней привычки к дипломатии было весьма нелегко — до этой минуты. Весть, которую принес гонец, стала поворотным моментом для его народа. Он знал, чего хочет Папа. Очередную священную войну. Ну, в этом деле Генрих — Боже, укрепи! — ему не помощник. Если придется обидеть особо впечатлительных придворных, но при этом уберечь свой народ от безумия войны, он пойдет на это. И первый шаг — говорить правду, даже если самые знатные и благородные из его подданных будут против.

А они были против. В толпе зашептались, но не так громко, как при известии о падении далекого города, где никто из них даже никогда не бывал. Нет, шепот напоминал шипение коварной змеи, которая, почувствовав добычу, должна пересмотреть стратегию охоты. Генрих взглянул на Джона и Иоанну. Они оба явно были сбиты с толку его внезапным порицанием погибшего родственника, но перечить отцу не стали. А потом из толпы раздался голос, от которого кровь в жилах Генриха вскипела.

— Отец, конечно же, не с Божьего благословения варвары хозяйничают там, где умер Христос? — Это Ричард вопрошал отца перед лицом всей знати. Король видел, как его вассалы переводят взгляд с отца на сына, и слышал, как усиливается ропот. И вообще, сегодняшний вечер перерастал в утонченную драму — развлечение поинтереснее, чем обычные приемы в душных залах Дворца. Пламя надо загасить, пока оно не разгорелось.

— Эти так называемые варвары оставили нас с носом, — произнес король скрипучим голосом, который все еще звучал властно. — Уверен, твой брат Джон не даст солгать: любой школьник Кордовы заткнул бы за пояс великие умы при христианских дворах. И нам некого в этом винить, кроме самих себя.

Генрих оглядел собравшихся. Глас вопиющего в пустыне! А чего он ожидал от толпы вырождающихся невежд, которые не в состоянии посмотреть правде в глаза и признать, что мусульмане намного превосходят европейцев в развитии науки и культуры? Легче осуждать других, называя их варварами и язычниками, чем согласиться с фактом несостоятельности и загнивания собственного общества. Генрих сомневался, что сможет достучаться до их сердец, но он был уверен в том, что не позволит гордыне и предрассудкам втянуть разоренный народ в войну с самой развитой цивилизацией на земле.

К сожалению, его сын Ричард, как обычно, не разделял взглядов отца.

— Но ведь король Англии не допустит, чтобы его унижал злодей Саладин. — Ричард чувствовал, что выражает вслух невысказанные мысли присутствующих на балу. Молодой глупец любил быть центром внимания, даже если приходилось выказывать открытое неповиновение.

— Не забывайся, мальчишка, не то твоя голова украсит мою каминную полку, — предостерег Генрих таким тоном, что стало ясно: это не праздная угроза и не речевой оборот. Ропот недовольства тут же стих.

Но Ричард назло Генриху, казалось, лез на рожон.

— Я всего лишь смиренный слуга, — ответил он. — Но даже слуга знает свой долг, когда сам Господь Бог призывает его.

С этими словами гордый Ричард Львиное Сердце вскочил на полированный стол и простер руки. Вокруг него сгрудилась знать, захваченная его юношеским порывом. Генрих заметил, что это представление увлекло даже ватиканского посланника.

— О, владетельные сеньоры Англии и Франции, слушайте меня! — начал свою пламенную речь сын короля. — Клянусь перед всеми собравшимися при анжуйском дворе, что мы не оставим это безнаказанным. Не допустим, чтобы язычники оскверняли Святую землю, где покоится Христос. Я готов вновь обнажить меч и очистить милый нам Иерусалим от сарацинской нечисти.