Александр Ильченко - Козацкому роду нет переводу, или Мамай и Огонь-Молодица

Они приложились к чарке еще раз.

С непривычки быстро захмелев, тишайший царь попросил:

— Нам бы… того… какую-нибудь сказку!

— Сказки сказывать царь московский не велел?

— А ну его, твоего царя… — И царь, пьяненький, тихо, на дверь оглядываясь, по-ребячьи захохотал: — Давай, давай!

— Какую же?

— Повеселее!

— Так слушай…

Омелько начал так:

— Жил себе да был себе где-то да когда-то не больно башковитый царь…

— Королей да царей в сказках я умных и не видывал!

— Только в сказках?

И, прелукавый, повел дальше:

— А сей царь-государь… был еще и слеп. И вот однажды прилетели в то царство да и сели на дубу три ворона. «А знаете ли вы, братики?..» — спрашивает один. «Что знаем?» — отзывается второй. «Я в таком-то царстве всех как есть людей ослепил». А третий ворон говорит: «Не по правде ты делаешь: кто виноват, кто не виноват, а ты ослепил всех. Ты б там, молвит, царя иль короля ослепил либо его родню, а не все царство».

— Чтоб вороны да говорили так… не верю! — выразил сомнение монарх.

— Так то же сказка.

— Все одно — не верю.

— «А можно и отслепить ослепленных», — сказал второй ворон. «Как же это?» — «А так…» — и рассказал, что надо сделать, чтоб снова в царстве все прозрели. А под тем дубом хлопец спал прохожий. Подслушал беседу птичью. Да и пошел к слепому царю: «Так и так, ваше величество…» — «А что ж тебе за доброе дело дать?» — «Свою дочку!»— «Ладно!» А когда хлопец вернул царю с царятами желанный свет божий, царь не позволил отслепить все царство, весь народ. «Пускай темными будут!» — «Зачем же?» — «В темном царстве легче царствовать».

— Таких царей на свете не бывает, — молвил русский царь упрямо. — Не хочу я таких сказок! Ты лучше б нам что-нибудь такое… солененькое!.. Захмелел я, вишь, малость. Никто ж не дознается. А? Ты — потихонечку! Ну? Да сказывай же! Может, что персианское иль арабское?

— Не умею такого. Однако… слушайте! — И повел веселый сказ — про молодого багдадца, — как тот, потеряв нареченную, искал ее по всему свету, как на след напал в зачарованных владеньях старой-престарой ведьмы, как та ведьма обратила девицу в соловья, как велела юноше узнать свою милую меж другими певчими пташками, и сказка была долгой, с непристойными потешными похождениями и без глупых царей, и государю понравилась, и он уже верил, почитай, каждому слову.

— И вот он видит, — вел рассказ Омелько, — в золотых клетках — семь тысяч соловьев. Как тут найти любимую?.. Ну как?

— Не знаю, — молвил царь.

— Вот поглядывает он и послушивает, да и примечает, что та ведьма тишком отделила одну клеточку и несет из пещеры. Скорей прыг за нею, коснулся цветом папоротника золотой клетки, и вмиг развеялись…

— Вмиг? Верю…

— Вмиг развеялись злые чары. А нареченная кинулась ему на шею. Да юноша не исполнил еще своего рыцарского дела. Он мигом обернул всех пташек…

— Вмиг? Верю…

— …Семь тысяч пташек вмиг обернул в девиц…

— Вмиг? Верю…

— А девиц — в молодух…

— Мигом? Семь тысяч?! Не верю! — и царь захохотал, как не хохотал небось с малых лет.

— В сказке чего не бывает!.. А хлопец воротился домой не только с нареченною, но и со сладким чувством исправно выполненного парубоцкого долга…

Царь смеялся столь громко, что спальники, стольники и стряпчие, кои дремали в соседней палате, дожидаясь, когда ж наконец можно будет торжественно уложить царя на царицыно ложе, переполошились, ибо никогда еще не слыхивали такого хохота в кремлевских палатах.

Царь так зычно, от души хохотал, что даже попугай проснулся и крикнул:

— Ave, Caesar! Credo guia absurdum!

— «Здравствуй, царь! — перевел с латинского Омелько. — Верю, ибо сие — нелепо!»

Царь смеялся.

Но вдруг сомкнул уста.

Он заметил, что Омелько снова вертит на пальце свой перстень, драгоценный монарший дар.

У государя даже волосы зашевелились, как тогда близ тигра.

Даже борода встопорщилась, шелковая да русая.

Даже усы кольчатые встали торчком.

— Что ты делаешь? — весь похолодев пред чародеем, спросил великий государь. — Зачем ты вертишь перстень? Ты, хохол, не колдуешь ли?

— Вон вы про что, — изумленный подозрением, засмеялся парубок. — Ой, царь-государь… — И он вспомнил шуточное пророчество Козака Мамая, когда тот провожал его, Омелька, до самого края Долины, когда наставлял да напутствовал, вспомнил слова Мамаевы про сказочный царский подарок, про драгоценный перстень, — не с колдовскими ли чарами? — как, смеясь, тогда сказал Мамай, — вспомнил все то и… смешался, и само смущение сие так напугало государя, что нараставший гнев его мигом погас, остался лишь страх пред темною силой, — он и решил судьбу Омелька: государь, кривя душою, пообещал было чубатого отпустить на Украину, хотел и сам в то верить, хотя и знал, что не выпустит на волю это диво дивное, которое само попало ему в руки, такого певуна, такого книжника да грамотея, забавника, и сказочника, и разумника. Однако же и колдуна… нет, нет, упаси бог! Пускай убирается прочь!

Царь спросил:

— Что ты подумал, хохол, когда, отвечая нашему царскому величеству… ненароком умолк? О ком подумал?

— О Козаке Мамае, — уважительно молвил Омсльян.

— Кто же он, тот козак?

Омельян начал рассказывать: про неумираху Мамая, про силу и славу Козакову, про народную к запорожцу любовь и тайное его чародейство, про напутствие при отъезде Омельяна, про этот самый перстень, который увидел будто шутя Козак Мамай на пальце у Омелька — еще оттудова, из Мирослава.

— Мы так и знали, — тихо обронил царь. — Так и думали!

Помолчав несколько, он спросил:

— Твой козак с чертом водится? — И государь перекрестился.

— С богом, ваше величество.

— С богом? Колдун? Можешь в Москву не возвращаться!

— Отчего же? — шевельнул Омелько усом. — Я с охотой вернусь.

— Вправду? — обрадовался и удивился властитель, мигом забыв и про какого-то там колдуна, и про вперед угаданный перстень, и про свой страх. — То не хотел, а то вдруг…

— Должен я привести, государь, на Москву, к твоему царскому величеству, должен привести с Украины одного человека: мудрого, доброго, честного.

— Кого ж это? А?

— Бывшего латинского каноника, который…

— За это в Москве рубят голову: тому, кто, осмелясь нарушить указ, приведет в Москву католического священнослужителя.

— Я знаю: за это — смерть. Однако должен! — И Омельян стал рассказывать про того ученого гуцула, про Игнатия Романюка, про его долгий путь по всей Европе, про злобные происки Ватикана против славянского племени, про письмо Романюка к честным черкасам, про желание гуцула увидеть русского царя…