Граф Монте-Веро - Георг Фюльборн Борн

и не столько для того, чтобы ездить в Булонский лес, сколько для верховых прогулок в окрестностях Монте-Веро, о котором твой дедушка столько мне рассказывал.

Эбергард в знак согласия кивнул, и Жозефина радостно захлопала в ладоши.

– Так мы будем вместе кататься в Монте-Веро? О, как я рада! А когда мы туда поедем?

– Очень скоро, милая Жозефина, – с улыбкой отвечал князь, а Маргарита не могла нарадоваться счастью дочери.

– И мы все поедем? – не унималась девочка. – Иоганн тоже?

– Конечно! Неужели ты думаешь, что мы оставим его здесь?

– О нет, нет! Если он останется, я тоже останусь! – воскликнула Жозефина и, обхватив юного охотника, прежде чем он успел опомниться, закружилась вместе с ним по лужайке.

Чтобы не утомлять охотничьих лошадей, Эбергард решил послать их вперед с Сандоком, а самим отправиться в карете.

Мартин с видом знатока проверил и пристрелял перед отъездом ружья князя и его питомца, тщательно их почистил и заботливо упаковал необходимые для охоты вещи.

Сандок выехал с лошадьми на два дня раньше господ, чтобы благородные животные могли отдохнуть перед охотой в конюшнях Сен-Клу.

Наконец настал день отъезда. Иоганн прыгал от счастья и нетерпения.

Элегантный охотничий костюм необычайно шел к его лицу и фигуре, и когда они вместе с князем спустились на веранду, чтобы попрощаться с Маргаритой и Жозефиной, его можно было принять за родного сына Эбергарда.

Не по возрасту рослый, он обещал со временем стать таким же высоким и красивым, как князь.

Эбергард поцеловал свою дочь и погрустневшую Жозефину, отдал распоряжения Мартину. Последнее было совершенно излишне, потому что честный кормчий всегда готов был не колеблясь отдать свою жизнь за хозяина и его близких.

– Не беспокойтесь, господин Эбергард, – заверил он, – когда Мартин за штурвалом, корабль плывет верным курсом.

Князь протянул руку старому моряку, перенесшему вместе с ним столько житейских бурь. Иоганн прощался с Маргаритой и Жозефиной. Он шутил, был возбужден и весел, он так радовался предстоящей охоте, а Жозефина… Жозефина плакала!

О чем грустила прелестная девочка, ведь Иоганн и ее дедушка должны были вернуться через несколько дней. Или у нее появилось предчувствие, что вернется только один из них?

Не потому ли ее так печалило расставание, особенно с Иоганном, верным товарищем ее детских игр?

Великолепный экипаж князя, запряженный двумя вороными конями чистейшей крови, ждал у подъезда особняка. Богато одетый кучер восседал на козлах, лакей в ливрее стоял у дверец кареты.

Сбруя лошадей, богатая, но не бросающаяся в глаза, отделана была чистым серебром.

Эбергард и Иоганн сошли с веранды и уселись в карету, лакей занял свое место на козлах.

Маргарита и Жозефина махали платками, Мартин держал свою морскую фуражку в руке. Карета выехала в ворота, свернула по улице и скоро скрылась из глаз. Мартин вернулся к своим повседневным делам, а мать с дочерью отправились в парк.

Они удивительно походили друг на друга.

Четырнадцатилетняя Жозефина, чьи светлые волосы локонами ниспадали на плечи, была гибка, прекрасно сложена и движениями своими неуловимо напоминала мать. А Маргарита выглядела точной копией известного изображения кающейся Магдалины – те же тонкие черты бледного лица, та же грусть и задумчивость во взоре; волосы ее, такие же светлые, как у дочери, были всегда гладко причесаны.

Черное платье ее с высоким воротом падало вниз широкими складками; ни одного украшения не было на дочери князя, ни одно кольцо не блестело на ее тонких белых пальцах; точно в трауре по близкому человеку, гуляла она по благоухающему парку, держа Жозефину под руку.

Прошлое никак не хотело отпускать ее и тяжелым камнем лежало у нее на сердце. Она не могла выбросить из памяти картины, постоянно встающие перед глазами. Она обрела отца и благодарила небо за эту милость; но какой же тайной окутано существование ее матери?

Она не решалась спрашивать об этом, а Эбергард считал преждевременным открывать ей эту тайну. Он понимал, что ей необходимо прежде побороть в себе душевные страдания, укрепить силу воли, научиться властвовать собой и лишь потом уже делить горе своего отца.

Чрезвычайно предан ей как дочери своего повелителя был Мартин. Он считал, что его почтительность должна хоть в какой-то мере сгладить те страдания и испытания, которые выпали на ее долю.

Иногда его заботливость выглядела несколько неуклюже и грубовато, но Маргарита чувствовала, какие добрые побуждения руководят старым моряком, и с благодарностью принимала доказательства его преданности. А он, глядя ей вслед, когда она прогуливалась с дочерью по парку в ореоле привычной грусти, сокрушенно покачивал головой и бормотал себе под нос:

– Бедняжка, она все еще не может найти покоя. Если бы мы были в Монте-Веро, ее не мучили бы разные воспоминания. Не приведи Господь, просто сердце сжимается, как подумаешь об этом. Там она забыла бы и принца, и свое тяжелое прошлое и нашла бы, чем занять мысли… С какой любовью смотрит она на дочь, ее улыбка при этом – как луч солнца на пасмурном небе. Да, надо отдать должное господину Эбергарду, он многого уже достиг и достигнет еще большего, только бы все было благополучно. Но внутренний голос говорит мне, что скоро объявится принц Вольдемар, и все закрутится снова. Глаза б мои его не видели! Черт побери, я тоже когда-то любил одну девушку, но она не смогла стать моей, и я покорился судьбе… Да, и я знавал любовь, но такого чувства, как у благородной дочери господина Эбергарда, не доводилось встречать… Молчи, Мартин, не твое это дело! Главное, чтобы принц не объявился, тогда с течением времени и она успокоится и все пойдет хорошо.

Так рассуждал Мартин, направляясь к флигелю, занимаемому прислугой, а Маргарита и Жозефина тем временем дошли до ворот и хотели было повернуть назад, как вдруг внимание их привлекла маленькая согбенная женщина в таком странном наряде, что он невольно заставлял оборачиваться.

То была старая цыганка, всматривающаяся своими блестящими черными глазами в окна домов и ажурные решетки оград. На ней было широкое цветастое платье в оборках, на босых ногах сандалии. Накидка вроде испанской капы наброшена была на голову, из-под нее виднелся пестрый платок, надвинутый на лоб.

Костлявой рукой она придерживала у шеи накидку, а в другой руке держала жаровню.

– Сударыня, погодите! – вскричала она вдруг на ломаном французском языке, который Маргарита начала немного понимать с тех пор, как нашла Жозефину. – Постойте, прошу вас! Старая Цинна хочет предсказать вам ваше будущее!

С этими словами цыганка просунула сквозь решетку ограды худую руку, предлагая Маргарите дать