Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

Авиапарковцы–украинцы дружно крикнули: «Ура русским!»

4

Петлюра в это время беседовал с поручиком Александром Драгомирецким.

Петлюра сидел за столом, Драгомирецкий стоял перед ним навытяжку, перепуганный: зачем его позвали?

Когда Алексаше передали приказ явиться к генеральному секретарю лично, первой его мыслью было — бежать! Вне всякого сомнения, Петлюре стало известно его украинофобство — еще в те времена, когда был он офицером для поручений при командующем военным округом, — и сейчас ему будет каюк. Но это предположение Алексаша сразу и отбросил. Если б дело обстояло так, Петлюра не стал бы сам, лично, с ним канителиться: просто вызвали б в контрразведку, а уж там — либо шомпола, либо Косый капонир, а не то и пуля «при попытке к бегству».

А ведь все складывалось так хорошо! Алексаша подал рапорт, как это делали все офицеры: так и так, желаю выехать на Дон. Через два–три дня надо было прийти за пропуском и — адьё–люлю, гудбай, ауфвидерзеен!.. Но когда он еще раз пришел в комендатуру, адъютант коменданта сказал:

— Вам приказано явиться лично к генеральному секретарю. Машина связи отбывает через полчаса. Садитесь и ждите.

Хоть бы и хотел сбежать, так теперь — дудки!

И вот Алексаша стоит в кабинете командующего на Банковой. Боже мой! Сколько раз он заходил сюда, вытягивался «смирно» у порога и рапортовал; «Поручик Драгомирецкий по вашему приказанию прибыл! Разрешите доложить: демонстрация разогнана, бастующие усмирены. Двести человек отправлено в Лукьяновскую тюрьму…» — и вытягивался, гордый выполненным патриотическим поручением и в сладкой надежде на награду… И вот он опять у того же порога, и опять вытянувшись как струна — да только сердце у него стынет и ноги подгибаются, точно ватные. И перед ним не генерал Обручев, Оболешев или Квецинский — он их всех здесь пережил, а генеральный секретарь Симон Петлюра, самый главный хохлацкий главковерх.

Лицо Петлюры темными впадинами щек напоминает лицо аскета, под скулами перекатываются шарики желваков, глаза воспалены от бессонницы и пылают сухим фанатическим огнем.

— Садитесь, — сказал Петлюра. — Я хорошо запомнил вашу фамилию после нашей с вами первой встречи.

С минуту Петлюра внимательно разглядывал офицера.

— Скажите мне, господин поручик, откровенно: почему вы решили ехать к атаману Каледину на Дон?

Алексаша молчал и хлопал глазами. С перепугу у него отнялся язык.

Петлюра поощрительно улыбнулся:

— Не бойтесь, господин по… сотник, — Петлюра подчеркнул новое звание офицера в армии Центральной рады, — наш с вами разговор будет дружеским, и позвал я вас только потому, что исполнен к вам доверия.

Алексаша, ошарашенный, молчал. С чего бы это главному украинскому националисту питать к нему, махровому украинофобу… дружеские чувства?

Петлюра подождал минутку, потом решил прийти очумевшему офицеру на помощь:

— Видите, поручик, скажу наперед: я вполне понимаю… гм… как бы это сказать — ваши чувства доблестного офицера, верного присяге и своему офицерскому долгу… Словом, и имею в виду те лозунги, под которыми собирает вокруг себя офицерство атаман русской армии Каледин.

Алексаша смотрел на Петлюру. Заговорить он не мог и не осмеливался.

— Мне только хотелось бы знать, остаются ли в вашей душе неизменными и ваши… гм… чувства к нашей с вами неньке Украине? Имею в виду ту ночь, когда надо было решать — либо так, либо так: против Украины или с Украиной, — и вы смело взяли оружие и стали на защиту интересов украинской государственности.

Алексаша заморгал: речь ведь шла о ночи, когда восставшие уже потурили штаб, и надо было решить только одно — бежать с побежденными или остаться с победителями; погибнуть или — для видимости — прикинуться, что и ты с этими самыми… пускай презираемыми, однако же… не большевиками.

— Я человек широких взглядов, — продолжал Петлюра, опять не дождавшись ответа. — Понимаю, что в наше сложное время ломки старых, привычных, форм жизни и становления новых, еще не изведанных, возможно такое смешение чувств, покуда сознание в них еще не разобралось. Офицер, воспитанный в духе общероссийского патриотизма, видит угрозу родине со стороны иноземного врага, считает своим священным долгом и так далее. Но в душе его пускай на самом донышке… живет уснувшее, возможно, только чуть шевелится чувство горячей любви к своему истинному отечеству, пускай еще и не осознанное до конца. А, пан сотник Драгомирецкий?

Алексаша наконец разомкнул губы:

— Шевелится…

— Что вы сказали?

— Шевелится чувство, пан головной атаман!

Алексаша произнес это уже в полный голос: в конце концов, здесь он ничем не рисковал. Петлюра одобрительно кивнул:

— Я так и думаю, пан сотник, что шевелится. Вы курите?

Алексаша с радостью схватил папиросу, зажег и жадно затянулся.

Петлюра тоже закурил и пустил клуб дыма. Склонившись над столом, он заговорил уже совсем доверительно:

— Когда в списке офицеров, желающих получить разрешение уехать на Дон, я прочитал вашу фамилию, я сразу вспомнил ваш рапорт в ту славную ночь: «Пан головной атаман, хай живе ненька Украина!..» И, признаюсь, в первую минуту был поражен. Но в следующую… мне пришли на ум эти соображения о возможности двойственных чувств в наше сложное переходное время… И тогда я приказал, — при слове «приказал» голос Петлюры зазвенел металлом, — приказал дать мне ваш формуляр и вообще… представить сведения… о вас и вашей жизни…

У Алексаши опять захолонуло сердце.

— Контрразведка представила мне сегодня ваше личное дело.

Алексаша бледнел. У него захватило дыхание. Ему хотелось плакать.

— Вы были на позициях, имеете орден, в тылу исправно несли службу при вашем начальнике. Пользовались даже особым доверием — контрразведка имеет сведения, что в самые напряженные дни вас командировали со специальным поручением в ставку…

Теперь Алексаша был твердо уверен, что в живых его уже нет. Голос Петлюры доносился к нему словно из потустороннего мира:

— Персональные данные о вас: из порядочной семьи интеллигента украинского происхождения, сестра — молодая, но уже хорошо известная деятельница на поприще распространения украинской национальной культуры через органы «Просвиты» — это делает и ей и вам честь. Что же до…

Упоминание о сестре и ее преданности национальному делу солнечным лучом сверкнуло в сознании уже помертвевшего Алексаши, и он нашел в себе силы ухватиться за этот лучик, как за соломинку:

— Пан атаман, уверяю вас, что мой брат…

Но перебивать речь начальника — это нарушение воинской субординации, и Петлюра повысил голос: