Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 1

Дофин остановился.

Сквозь ставни, которые он только что закрепил, было видно, как в парке раскачиваются темные кроны деревьев, словно рука незримого во мраке великана сгибает их стволы.

Иллюминация погасла.

И тут стали видны легионы тяжелых, черных, клубящихся туч, которые летели по небу, подобно мчащимся в атаку эскадронам.

Побледневший дофин стоял, опершись рукой на оконную задвижку. Дофина со вздохом опустилась на стул.

— Вы очень испугались, сударыня? — спросил дофин.

— О, да. Но ваше присутствие успокаивает меня. Какая буря! Какая буря! Она погасила иллюминацию.

— Да, — сказал Людовик. — Дует с зюйд-зюйд-веста, а это предвещает чудовищный ураган. Если ветер не прекратится, не знаю, удастся ли устроить фейерверк.

— Да для кого его устраивать, сударь? В такую погоду в садах не останется ни одного человека.

— Ах, сударыня, вы не знаете французов, им необходим фейерверк. А уж этот-то будет великолепен. Инженер рассказал мне, что подготовлено. О, смотрите-ка, я не ошибся: вот и первые ракеты.

Действительно, первые ракеты, подобные сверкающим огненным змеям, взлетели в небо, но в тот же миг, словно гроза восприняла эти пылающие струи за вызов, одна-единственная молния, которая, казалось, расколола небосвод, зигзагом прозмеилась между потешными огнями, сливая свое голубоватое сияние с красными вспышками ракет.

— Вот уж поистине кощунство человека, вздумавшего тягаться с Богом! — промолвила дофина.

Первые ракеты-предвестницы предшествовали фейерверку всего лишь на несколько секунд: инженер понял, что медлить нельзя, и зажег следующие ракеты, которые были встречены многоголосым воплем радости.

Но разъяренная гроза, как если бы в самом деле здесь шла борьба между небом и землей, словно человек, как сказала эрцгерцогиня, и впрямь совершил святотатство по отношению к Богу, перекрыла своим оглушительным грохотом вопль толпы; разом разверзлись небесные хляби, и из туч хлынули струи дождя.

Ветер задул иллюминацию, небесный огонь погасил фейерверк.

— Какое несчастье! — промолвил дофин. — Вот и фейерверк не удался.

— Ах, сударь, — печально заметила Мария-Антуанетта, — разве после моего приезда во Францию нам что-то удается?

— Как это?

— Вы осмотрели Версаль?

— Разумеется, сударыня. А вам Версаль не понравился?

— О, Версаль мне понравился бы, будь он сейчас таким, каким оставил его ваш славный предок Людовик XIV. Но скажите, в каком он сейчас состоянии? Уныние, руины. О, буря весьма сочетается с празднеством, которое мне устроили. Разве сейчас не самое время для урагана, чтобы скрыть от народа убожество нашего дворца? Разве не желанна и не благодетельна ночь, которая укроет эти аллеи, заросшие травой, эти группы испачканных илом тритонов, пересохшие водоемы и искалеченные статуи? Так дуй же, южный ветер, неистовствуй буря, клубитесь, тяжелые тучи; скройте от всех глаз странный прием, который оказала Франция дочери императоров в тот день, когда та вложила свою руку в руку ее будущего короля!

Дофин, явно смущенный, поскольку он не знал, что ответить на эти упреки, а главное, на экзальтированную меланхолию, совершенно чуждую его характеру, в свой черед испустил глубокий вздох.

— Я огорчила вас, — сказала Мария-Антуанетта, — но только не подумайте, что во мне говорит гордость. Нет, вовсе нет! Если бы мне показали только Трианон, такой радостный, тенистый, цветущий, в котором, увы, гроза срывает листья с деревьев в рощах и мутит воду в прудах, я удовлетворилась бы этим прелестным гнездышком, но руины ужасают меня, они несовместимы с моей молодостью, а тут вдобавок на развалины обрушивается страшнейший ураган.

Новый порыв ветра, еще более ужасный, чем первый, потряс дворец. Принцесса в ужасе вскочила.

— Боже мой! Скажите, это не опасно? Скажите… Я умираю от страха!

— Ничуть. Версаль построен на насыпи и не может притянуть молнию. А если она и ударит, то, вероятней всего, в церковь, у которой острая крыша, или в малый замок — он угловатый. Вам же известно, что высокие предметы притягивают флюиды электричества, а плоские, напротив, отталкивают.

— Нет! — вскричала Мария-Антуанетта. — Не знаю! Не знаю!

Людовик взял эрцгерцогиню за руку — рука была холодна и дрожала.

В этот миг бледная молния залила комнату свинцово-фиолетовым светом. Мария-Антуанетта вскрикнула и оттолкнула дофина.

— Но что с вами, сударыня? — спросил он.

— Ах, при свете молнии вы показались мне мертвенно-бледным, осунувшимся, окровавленным, — ответила она. — Мне почудилось, что я вижу призрак.

— Это отсвет серного пламени, — сказал дофин, — и я могу объяснить вам…

Оглушительный удар грома, который раздался прямо над дворцом и, прокатившись по небу, затих где-то вдали, на несколько секунд прервал ученые объяснения, которые молодой принц вознамерился дать своей царственной супруге.

— Прошу вас, сударыня, не бойтесь, — продолжал он, когда вновь наступила тишина. — Оставим страхи толпе. Физические возмущения свойственны природе. И они ничуть не более удивительны, нежели состояние покоя. Покой и возмущение лишь сменяют друг друга: покой нарушается возмущением, возмущение умиротворяется покоем. К тому же, сударыня, это всего лишь гроза, а гроза является одним из самых естественных и часто встречающихся явлений природы. Не понимаю, почему она повергает вас в такой ужас.

— Ах, гроза сама по себе, наверное, не ужаснула бы меня до такой степени, но не кажется ли вам, что гроза в день нашей свадьбы становится чудовищным предзнаменованием, сливающимся с теми, что преследуют меня после приезда во Францию?

— О чем вы, сударыня? — воскликнул дофин, невольно чувствуя суеверный страх. — О каких предзнаменованиях вы говорите?

— О страшных, кровавых предзнаменованиях!

— Сударыня, говорят, у меня сильный и холодный ум. Быть может, я буду иметь счастье опровергнуть и развеять предзнаменования, которые так вас пугают?

— Сударь, первую ночь во Франции я провела в Страсбурге. Меня проводили в огромную комнату, а поскольку было темно, там горели свечи. И вот при свете свечей я увидела на стене потоки крови. У меня, однако, хватило храбрости подойти и со вниманием исследовать, что означает этот красный цвет. Оказывается, стена была завешена гобеленом, изображающим избиение младенцев. Искаженные лица, отчаянные взгляды, убийцы с пылающими глазами, сверкание мечей и секир, слезы, вопли матерей, стоны агонии рвались с этой стены, и в ней мне виделось нечто пророческое; я долго рассматривала ее, и она, казалось, оживала. Я оцепенела от страха и не могла спать. Ну, ответьте, ответьте, разве это не зловещее предзнаменование?