Синтия Хэррод-Иглз - Чернильный орешек

Жены! Ему до сих пор казалось странным называть Джейн Гарднер женой. Ричард не испытывал к ней особой привязанности, он даже толком не знал ее. Что вот, к примеру, сейчас было у нее на уме? Она что-то бормотала чуть слышно… молилась, что ли?

– Что ты там говоришь? – резко спросил он. Джейн мгновенно умолкла, боясь, что ее обидят.

Ричард понимал – конечно, когда брал на себя такой труд, – что Джейн боялась в Морлэнде всех до единого, даже не, только членов семьи, но и слуг! Если кто-нибудь спрашивал ее о чем-то, даже о самом что ни на есть простом, она не отвечала сразу, а судорожно искала своим умишком того ответа, который, по ее мнению, требовался. И так было во всем: она изо всех сил старалась угодить, но не угождала никому.

– Ты что, молилась? Что там с тобой такое? – Джейн пробормотала нечто невразумительное. – Что-что? – раздраженно переспросил Ричард. Она прошептала несколько слов, из которых он разобрал только «чума». – Ты хотела бы никогда не попадать сюда, в Морлэнд, правда?

Ричард действовал коварно, построив вопрос так, чтобы вытянуть из нее то, что, по его мнению, и было ее правдивым ответом.

– Да, – прошептала Джейн. – Я бы хотела очутиться дома. Здесь мы все умрем.

– Дура ты, – сказал Ричард. – До сих пор здесь тебе было лучше. Ты разве не знаешь, что в городе люди мрут десятками? А на твоей улице, по всей вероятности, теперь уже все вымерли, – она принялась горько рыдать, и Ричарду стало немного совестно за свои слова. Он ведь хотел подбодрить ее, а не расстроить. – Ну ладно, перестань плакать. Иди-ка, поцелуй меня, жена. – Последнее слово он произнес довольно нерешительно, уже привлекая ее к себе. Джейн повернулась к нему, и ее большой живот мешал Ричарду к ней пристроиться. Он попытался было обнять Джейн, но она оттолкнула его.

– Не сейчас, не при… ведь твоя сестра больна. Ричард рассерженно откинулся на спину.

– У тебя всегда один ответ: «Не сейчас»! То день какого-нибудь святого, то дни поста, то еще какая-нибудь причина… Интересно, чего ради ты суетилась-то, зачем вообще выходила за меня замуж? Уж лучше бы я остался холостяком: тогда ты никогда не отказывала мне. Берегись, я ведь могу пойти и поискать себе компанию получше.

– Ах, Ричард, – захныкала Джейн. Боясь обидеть его, сожалея, что причинила ему боль, она придвинулась поближе и принялась ласкать его, расхныкавшись теперь вовсю. – Прости меня, Ричард, я не хотела так… я ведь вправду хочу тебя, по-настоящему хочу. И я люблю тебя. Только вот ведь твоя сестра так больна… это, по-моему, неправильно.

– Да перестань ты так бояться меня, Джейн! Ты же знаешь, что и я люблю тебя, ведь знаешь?

– Да, Ричард, – кротко ответила она.

– Тогда почему ты думаешь, что я могу заставить тебя делать что-то неправильное? Ты разве не доверяешь мне?

На это, разумеется, никакого ответа не последовало. Ричард принялся осторожно выполнять свой супружеский долг. Джейн держалась напряженно и снова что-то негромко забормотала:

– Ну что еще опять? – спросил Ричард, останавливаясь.

Джейн не решалась заговорить, но в конце концов, очень смущаясь, сказала.

– Я вот только беспокоюсь, что это, может быть, повредит ребенку. Ведь уже так близко время, когда…

– Ах, теперь и этот ребенок! – равнодушно проговорил Ричард, и Джейн, затаив дыхание, больше уже не возражала.

На следующее утро врач пришел довольно поздно, и к этому времени тельце Алисы, неправдоподобно истощенное ее короткой и неистовой болезнью, безобразно изуродованное полувыжженным бубоном, было завернуто в саван и покоилось в гробу, который рано утром наспех сколотили Бен и Дикон. В доме сильно пахло дымом, которым из предосторожности окурили все помещения: это была смесь из перца, ладана, жженого ячменя и белого уксуса. Врач, похоже, одобрил это, поскольку, потянув разок носом, он впервые опустил свой защитный апельсин и осмотрел тело с безопасного расстояния.

– Она умерла, когда мы приложили едкую примочку к чумному нарыву, – сказала Мэри-Эстер.

Врач кивнул, не сделав никаких замечаний. Мэри-Эстер усталым движением снова накрыла труп и, повернувшись, обнаружила, что путь врачу к выходу прегражден Эдмундом, лицо которого под загаром побелело. Это было единственным признаком его сильного внутреннего волнения.

– По-моему, это ваше «лечение» ее и убило, доктор, – заявил Эдмунд.

Врач посмотрел на него в изумлении.

– Мой рецепт, сэр, – это надежное средство, – сказал он. – Надежное! Меня просят дать его, где бы я ни появился, сэр.

– Но ее-то он не спас, – подчеркнул Эдмунд. – Как же вы можете говорить, что оно надежное?

– Вы, очевидно, ничего не смыслите в медицине, сэр, – доброжелательно продолжил врач, – а не то вы бы так просто не судили. Мой рецепт никогда не подводит с исцелением, если Господь того пожелает.

Эдмунд пристально посмотрел на него.

– Если Господь того пожелает? – глухо повторил он.

– Разумеется, сэр. Если Господь желает иного то тут уж не поможет никакой смертный, никакое лекарство, как бы хорошо оно ни было составлено. Всего вам доброго, сэр. Молю Господа, чтобы больше я здесь не понадобился.

Эдмунд мысленно согласился с этим пожеланием. Когда врач ушел, он снова обернулся к жене. Проведя всю ночь в уходе за Алисой, она теперь выглядела изможденной, убитой горем. Мэри-Эстер стояла, опустив плечи, у гроба, не сводя глаз с непокрытого личика дочери. Эдмунду мучительно хотелось протянуть ей руку, но он не знал, как это сделать сейчас.

Наконец, Мэри-Эстер заговорила.

– Она была такой юной, только-только начинала жить. – Эдмунд сделал к ней шаг, и тогда, словно услышав его невысказанную мысль, она добавила. – Я любила ее как собственную дочь, а она звала меня мамой… всегда, всегда…

Да, это было великодушием доброго сердечка Алисы, столь отличавшим ее от Ричарда. Даже младшие дети не относились к Мэри-Эстер с такой любовью, как Алиса.

– Такая юная… – снова повторила она.

Ее глаза защипало, и Мэри-Эстер устало потерла их. Ей хотелось заплакать, но в горле и груди у нее словно застрял большой камень, перекрывший источник слез. Она явственно чувствовала физическую боль. Мэри-Эстер не видела, как Эдмунд, у нее за спиной, протянул к ней руку, которая повисла в воздухе рядом с ее опущенными плечами. Они стояли друг от друга всего в каком-то шаге, но дотянуться до нее он не мог.

Наконец, он промолвил хриплым, дрожащим голосом:

– Я люблю тебя.

Неуместно было говорить это сейчас, слова соскользнули с губ непроизвольно, но ведь, в конце концов, к этому и сводилось все утешение друг друга. Мэри-Эстер медленно повернулась, словно движение доставляло ей боль, и подняла взгляд на мужа, прочитав на его лице всю скорбь и боль утраты, его безмолвную просьбу: «Покажи мне любовь твою, ибо я не в силах показать тебе свою. Утешь меня, ибо у меня нет сил утешить тебя». И с едва трепещущим вздохом она сделала к нему этот последний шаг. Спустя мгновение он уже прижимал ее к себе, и его руки обнимали ее все крепче, крепче…