Александр Кердан - Камень духов

Ознакомительный фрагмент

– Это тот, что приходил к Россу на «Кутузове»?

– Он самый.

– И чем же проект его оказался неугоден, ежели по тому же пути, что намечает их благородие, уже хаживал креол Андрей Климовский пять или шесть лет тому назад?

– Думаю, что тут высокая политика замешана. Ибо, по словам Рылеева, сам государь император разгневался на господ директоров компании и собственноручно начертал на проекте Романова резолюцию: «В прошении отказать». А их сиятельство граф Нессельроде, министр иностранных дел, и более того, приписал ниже: «Впредь компании вести свои дела, не выходя за рамки купеческого сословия»…

– Что же из этого следует, Кирила Тимофеевич?

– А вот что. Рылеев передал Муравьеву распоряжение главного правления: блюсти всяческую осторожность при общении с иностранцами. Ни в какие конфликты не вступать. А о новых земельных приобретениях и строительстве заселений просто-напросто забыть до особых распоряжений. С тем же наказом главный правитель и меня сюда отправил…

– Вот те на! А я как раз на ваш приезд надеялся. Думал, поможете, Кирила Тимофеевич, в одном заковыристом вопросе.

– Ежели сие в моих силах, отчего же не помочь.

– Да вопрос-то как раз с иностранцами и связан…

– Ну, выкладывайте, Карл Иванович, что у вас стряслось, – насторожился Хлебников. Шмидт придвинулся и, понизив голос, быстро заговорил в самое ухо гостю:

– Надысь заходил ко мне хойбу Валенила. Тот самый, о коем я поминал нынче. Плакался, мол, забижают гишпанцы его народец малый. Дескать, уже и здесь, к северу от залива, охоту на его людишек устраивают. Во время последней захватили якобы три семьи и в миссию Сан-Франциско свели как аманатов. И так уж хойбу просил меня, чтобы мы его собратьев оттуда высвободили, что не смог я ему отказать. Пообещал. А теперь не ведаю, как слово свое сдержать… Может быть, вы поможете? Помнится, что падре Альтамиро – настоятель тамошний – у вас в знакомцах значится, ужли из почтения к вам не освободит индианов?

– А не проще ли действовать официально, через губернатора в Монтерее? Составим к нему обращение от лица главного правителя, честь по чести, с печатью…

– Оно, конечно, правильнее было бы… Дак ведь нынче в Монтерее губернатора нет…

– Как это нет? Неужто инсургенты взяли город?

– Нет, слава Богу, не они. У них там, как ее… хюнта. Военная власть, по-нашему…

– Что же вы, Карл Иванович, об этом сразу же не докладываете? У гишпанцев новое начальство, а вы мне голову индейскими аманатами морочите!

– Не извольте сердиться, Кирила Тимофеевич. Я оттого и не поспешил с сим докладом, что перемены у калифорнийцев – одно название. Сами посмотрите. Губернатор де Сола как был наипервейшим, так и остался. Токмо его теперь иначе кличут. Претиндентом, чтоб меня угораздило! Хо-хо! – сдержанно хохотнул начальник заселения.

– Президентом, наверное?

– Во-во, им самым!

– Ну, а в президии Сан-Франциско как?

– И здесь все по-старому. Тишь, гладь да Божья благодать… Дон Аргуэлос все еще начальствует. Да и в окрестных миссиях те же самые настоятели, что и в ваш последний приезд.

– Что-то не пойму я вас, Карл Иванович: ежели у гишпанцев начальники те же остались, отчего не попробовать решить вопрос с аманатами через них?

Шмидт стащил с головы картуз и почесал лысеющий затылок:

– Люди-то те же, да настроение у них иное… Опять стали среди соседей наших ходить разговоры, мол, мы незаконно на их земле находимся и за это ничего им, гишпанцам, не платим. Конечно, прогнать нас из Росса они не решаются, но при каждом удобном случае о своих утраченных через нас выгодах намекают. Вот и к краснокожим ожесточились, мнится мне, не случайно. Я вам скажу, Кирила Тимофеевич, мне дак жаль индианов, особливо тех, что у нас в Новом Альбионе изловили. Обращаются с ними гишпанцы, равно со скотом, а то и хуже… Замордуют ни за что ни про что!

– Да-а-с… – протянул Хлебников. – Кому же не жалко? И я не узувер какой-то… Токмо дело, о коем вы рассказали, весьма щекотливое…

– Вот и я говорю, – подхватил Шмидт, уловив в голосе начальника сострадательные нотки, – заковыристое дело… Тут вздохни да охни, все по одном сохни, а раздумаешься, так всех жаль!

Но Хлебников, вопреки ожиданиям Шмидта, сделал иной вывод:

– Мы с вами, Карл Иванович, люди, компанией уполномоченные. За все, что здесь происходит, отвечать обязаны. Посему жалости предаваться права не имеем, ибо может от нее вред куда больший случиться…

Шмидт только тяжело вздохнул и руками развел: мол, вы старший, вам виднее.

Остальную часть пути ехали молча. Благодушное настроение, с которым Хлебников уселся на телегу, давно улетучилось. На душе после отказа помочь индейцам скребли кошки. Поступить же иначе значило нарушить указания главного правления – не вступать в конфликт с чужеземцами ни под каким предлогом. Однажды Кирилл Тимофеевич уже дал себе слово – не проявлять инициативу, ибо она наказуема. И вот опять оказался в ситуации, когда совесть твердит: сделай так, – а разум приказывает: следуй правилам…

Шмидт, в свою очередь, думал, как ему объяснить Валениле, что у белых людей свои законы, и не всегда они могут быть справедливыми. Он не сердился на Хлебникова. Понимал, что тот прав: негоже из-за кучки краснокожих, пусть даже и дружественных русским, ссориться с гишпанцами… И был страшно удивлен, когда приезжий начальник, увидев замаячившие на косогоре бревенчатые укрепления Росс, вдруг снова заговорил об индейцах:

– Один мудрец, к слову, испанец, – издалека начал Кирилл Тимофеевич, – считал, что правило разумных – идти против правил, ежели иначе невозможно завершить начатое… И знаете, дражайший Карл Иванович, а ведь он прав. Равно как и вы сами. То, в чем бессильна официальная дипломатия, зачастую решают человеческие отношения…

– То есть, если я вас правильно понял, милостивый государь, вы поедете к падре Альтамиро?

– Поеду, мой друг, хотя признаюсь вам откровенно, вовсе не уверен, что визит сей будет успешным…

Почему так страшит человека смерть? Отчего она вызывает ужас в сердце всякого живущего, как бы мужественно он ни ожидал ее прихода, сколько бы ни готовился к нему, какой бы верой в бессмертие души ни утешал себя? Тайна, которой окутана смерть, повергает человека в страх, сопровождающий его всю сознательную жизнь.

Но не только смерть физическая подстерегает нас в этом мире. Гибель нравственная, моральная – эта своего рода смерть в глазах окружающих, утрата доброго имени – порой оказывается для человека не менее ужасной, чем костлявая с косой. Особенно когда он на самом деле не совершил ничего предосудительного…