Пьер Понсон дю Террайль - Тайны Парижа

Однажды вечером Мартин — так звали стражника — сидел на своем посту, устремив взор на море.

Приближался конец ноября. Нормандское небо было мрачно и холодно; океан отражал в своих водах небо. Западный ветер дул порывисто, вздымая волны. Вдруг стражник вздрогнул. Вдали мелькнул свет на лодке. Это не были, да и не могли быть, рыбаки. И хотя ночь была темна, Мартин все-таки мог различить, что это и не контрабандисты. Все же, повинуясь долгу, он зарядил карабин и, быстро спустившись по тропинке, очутился у моря в тот момент, когда лодка причалила к берегу.

Из нее вышли двое. Один был хорошо знакомый Мартину рыбак, а другой — человек лет тридцати, с лицом, полузакрытым полями широкой шляпы, и закутанный в плащ с ног до головы. Его манера держать себя и закрученные усы обличали в нем военного.

— Кто идет? — спросил стражник.

— Друзья, — отвечал незнакомец и, пристально посмотрев на Мартина, прибавил. — Мы не контрабандисты; осмотрите лодку, если хотите, там ничего нет.

— Я уверен в этом, господин офицер. Незнакомец вздрогнул.

— Вы служили в военной службе? — спросил он.

— Да, господин офицер, я был артиллерийским солдатом.

— Друг мой, — сказал офицер (это был действительно офицер), — если я потребую от вас услуги, которая не идет вразрез с вашими обязанностями, окажете ли вы мне ее? Я офицер, вы угадали.

— Да, если только для этого я не должен покинуть свой пост.

— О, конечно, нет!

— В таком случае, господин офицер, я к вашим услугам. Незнакомец отвел Мартина на несколько шагов и шепотом спросил его:

— Кому принадлежит этот замок, возвышающийся на вершине утеса?

— Генералу, барону де Рювиньи.

— Он дома?

— Нет, генерал в Париже.

— А… баронесса? — спросил офицер с дрожью в голосе.

— Баронесса в Рювиньи.

— Вы знаете ее?

— Знаю ли я ее? — пробормотал стражник. — Ах, бедная, дорогая госпожа, она благодетельствует моим детям.

— Ну, — продолжал офицер, — так окажи услугу мне и ей.

— Ей? О, приказывайте скорее, господин офицер.

— Передайте ей письмо.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— Сейчас?

— Да, и отдайте ей его без свидетелей.

— Будет исполнено, господин офицер. Незнакомец хотел вместе с письмом сунуть и кошелек в руку надсмотрщика, но тот гордо отказался.

— Нет, нет, — сказал он, — не надо. Я и так слишком обязан госпоже…

— Идите же скорее, я подожду вас здесь, — сказал незнакомец упавшим голосом.

Мартин быстро поднялся по тропинке, в конце которой находилась лестница, ведшая к площадке.

Наступила холодная нормандская ночь. Замок де Рювиньи почти исчезал в ночном тумане; слуги барона собрались вокруг очага громадной кухни, где за стаканом сидра рассказывали страшные истории прошлых времен. Марта по обыкновению сидела на террасе, склонив голову на руки, и слушала плеск волн, который, как нельзя более, подходил к ее грустному настроению.

Она заметила в вечернем тумане на море лодку, направлявшуюся к берегу, и хотя это зрелище не было ново для нее, но какое-то странное волнение охватило ее, и, невольно подчинившись необъяснимому чувству симпатии, она пристально следила за маленьким суденышком, которое бешеная волна каждую минуту могла разбить об утесы скал.

Наконец оно причалило к берегу… Марта вздохнула свободно. Ночной туман скрыл весь берег, где воцарилась такая тьма, что бедная женщина не могла разглядеть, сколько человек находятся в лодке. Она увидела только спустившегося к ней Мартина; шум морских волн мешал ей слышать то, что происходило на берегу.

Скоро до ушей ее долетел шум шагов, и она, всмотревшись пристально, увидела человеческий силуэт на нижней ступеньке лестницы, ведущей к террасе. Марта вздрогнула; сердце ее забилось от какого-то предчувствия. Не привезла ли эта лодка какого-либо известия ей? Стражник Мартин стоял перед нею с кепи в руках. Бравому солдату его доброе сердце подсказало, что он несет молодой женщине одно из тех неожиданных известий, которые иногда заставляют умереть от счастья, и потому в продолжение пяти минут, во время которых он поднимался со скалы на террасу, он придумывал способ подготовить ее к этой неожиданности.

— Это вы, Мартин? — спросила его Марта дрожащим голосом.

— Да, баронесса.

— Вам что-нибудь нужно от меня?

— И да и нет, сударыня.

— Что это значит?

Таможенный стражник сел рядом с баронессой и с почтительной фамильярностью осмелился взять в свою огромную руку ручку Марты.

— Вы так добры, что весь свет должен любить вас. Марта ошиблась, услышав эти слова: она подумала, что Мартин хочет просить оказать ему какую-нибудь важную услугу, и вздохнула свободно.

— У меня есть отец и сестра, — сказала баронесса, не беря своей руки из рук стражника.

— Неужели только эти два существа и любят вас? — спросил он.

— Мой муж… — пробормотала она.

— А еще? Марта вздрогнула.

— Больше никто, — вздохнув, ответила она.

— Сударыня, — прошептал Мартин, все сильнее волнуясь, — я не более как бедняк, но вы были добры к моим детям, как наша святая покровительница Дева Мария, и я убью, как собаку, того, кто не окажет вам должного почтения, но зато я буду нем, как могила, если вам нужен преданный друг.

Марта пожала руку Мартина.

— Друг мой, — сказала она, — у вас благородное сердце, и если бы я нуждалась в поверенном, то, конечно, выбрала бы вас. Но, — прибавила она разбитым голосом, — у меня нет более тайн…

— Сударыня, — умолял стражник, — именем Неба молю вас, скажите мне правду! Любили ли вы когда-нибудь?

При этих словах Марта задрожала, подобно сухим листьям, гонимым осенним ветром.

— Ах, молчите, молчите! — прошептала она взволнованным голосом. — Молчите!

— Радость не убивает, сударыня.

У Марты закружилась голова.

— Радость… — сказала она, задрожав. — Для меня нет более радости.

— Может быть.

Госпожа де Рювиньи, вероятно, забыла, что имеет в качестве поверенного бедного стражника, или же слепо и безгранично верила ему; как бы то ни было, но только она прошептала:

— Он умер.

— Умер, говорите вы? — перебил ее Мартин, вдруг отчасти угадавший правду.

— В Африке… на войне, — сказала Марта чуть слышно.

— Сударыня, — пробормотал Мартин, — я был солдатом и, как видите, жив, не правда ли?

— Да, — сказала она с грустью, — ну, так что же?

— Ну, и меня приняли за мертвого на поле битвы и известили семью о моей смерти. Сестры и братья носили траур по мне, а сельский священник отслужил мессу за упокой моей души.