Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

и самодостаточной завершенности. Но как только они начинают доверять свои творческие идеи бумаге, цельность истекает, полифония неконтролируемо драматизируется, самодостаточность превращается во взаимозависимость различных тем, судеб персонажей, и в итоге почти всегда образуется некая недосказанность, противоречивая незавершенность. Вроде бы удалось воплотить замысел, но воплотился он как-то своевольно и непредсказуемо. Замысел был стройнее, но воплощение получилось многообразнее. Целенаправленность художественного плана трансформировалась в свободное волеизъявление образов. В каком-то отношении замысел потерялся и в то же время через воплощение вернулся к себе в новом, обогащенном виде.

Еще легче мне описать встречную трансценденцию с помощью религиозных символов. Сотворенные Богом Адам и Ева жили в самой непосредственной близости от Древа жизни. Когда же согрешили они и были изгнаны из Эдема, началась их странствующая радиация и вместе с этим становление всего человечества. Но чем дальше и глубже блуждали люди от первородной своей колыбели, тем ближе, заветнее и сретеннее восходили они… Ной… Авраам… Моисей… Давид… Великие пророки… Иоанн Предтеча… Мария, из утробы своей родившая Воплощенного Бога…

Эту встречную радиацию, движение от феноменальной периферии к ноуменальному стержню я предлагаю называть экзистенцией жизни и подчинить ее закону сретения, или Таинству Воплощения.

Чтобы воспринять и осознать эту эволюционную экзистенцию, надо подвергнуть себя соответствующей гносеологической настройке:

Прежде всего радиальное движение надо мыслить как единую, но антиномическую трансценденцию, в которой эманация и экзистенция не просто взаимодействуют, но двойственно сосуществуют. Тут нет однозначных нисхождения и восхождения, а всякий катабасис в действительности означает анабасис, субстанциальное убывание заключает в себе сущностное возрастание, развертывание антиномически предполагает концентрацию, центробежное сочетается с центростремительным.

Попробуйте категориально разграничить «энергию» и «энтелехию» Аристотеля. Попробуйте понять, что хотел сказать Гегель, когда сообщил: «суть дела исчерпывается не всей целью, а своим осуществлением, и не результат есть действительное целое, а результат вместе со своим становлением»130. – Об антиномической трансценденции сказано, как мне представляется, весьма продуктивно. И соотношение «энергии» и «энтелехии» Стагирита вполне можно рассматривать как античный первообраз антиномический трансцендентальности.

Опять-таки языком символов я могу сказать, что всякая эманация жизни, не только человеческая, но животная и, пожалуй, даже растительная, действует как своего рода грехопадение, а всякая экзистенция – как искупление. Но трансцендентальный фокус, вернее, трансцендентальное чудо в том, что обе стороны биотрансценденции антиномически сопряжены, энергетически-энтелехийно сочетанны, пронизаны тем, что Гегель называл «становлением». А посему всякое субстанциальное грехопадение ритмически представляет собой сущностное искупление. Изгнание из Эдема – это ведь и первоначальный завет Бога человеку, обреченному на странствующее становление. Всемирный потоп – второе изгнание и второй завет, заповедная транскрипция и разветвляющаяся трансляция современного человечества в Ноевых сыновьях: Симе, Хаме и Иафете. Авраам генотипизировал третий изгнание-завет, Моисей – четвертый. И везде восхождение на Гору. Везде я вижу деревья в форме иудейских семисвечников.

Не хотите увидеть их следом за мной? Так, кстати, очень многие деревья произрастают. Нижние ветки растут почти горизонтально. Но чем выше, тем больше ветки приближаются к стволу, так что самые верхние растут почти параллельно ему. В этом я вижу природное указание на ортографику эволюционного движения. Мысленно уберите ствол, и вы получите самый продуктивный, как мне кажется, рисунок Древа жизни.

Эманация отдаляет проявляющуюся жизнь от своей ноуменальной первоосновы, но в ту же секунду, в том же ростовом движении экзистенция направляет ее вверх, к свету и солнцу. Каждая последующая ветка все сильнее захватывается экзистенциальной стороной трансценденции, встречным «жизненным порывом», льнет к осевому движению. Жизнь все глубже и выше познает самое себя, все полнее освобождается от тварного своего «праха» во имя обретения «дыхания жизни».

В феноменальной радиации психическое все более управляет соматическим.

В трансценденции экзистенция завладевает эманацией, Воля – Потребностью.

В ноуменальном триединстве… мы, конечно, не знаем, что там бытийно творится, но знаем, что творится. И творчество возрастает, поскольку в его трансценденции мы ощущаем возрастающую свободу, а в феноменальном наблюдаем возрастающее многообразие.

Направленное возрастание соборности жизни, творческой в своей основе, свободной в своей динамике и счастливой в своем многообразии; – вот что я понимаю под ортогенезом.

Помните, как начинается «Анна Каренина»? «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»131. Так вот, я предлагаю вам диаметрально противоположный взгляд на жизнь в целом и на эволюцию в частности: в несчастье мы все как бы на одно лицо, а счастье наше сугубо индивидуально, поразительно многолико и неповторимо разнодейственно. И люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, – словом, все жизни, все жизни, все жизни, представьте себе, по-своему счастливы и счастливы в развернутом личностном многообразии.

Глава двадцатая

Песнь Навсикаи

…Вызвала в мяч их играть, головные сложив покрывала;

Песню же стала сама белокурая петь Навсикая1.

Навсикая – ормология. И собственная песнь ее, как мне слышится, организует и разъясняет напевы цирцеиных дев, феакийские мелодии эволюции.

§ 192

Еще раз подчеркну, что под ормологией я понимаю исследование не только двоякой антиномической трансценденции жизни, не только самого радужного моста (см. § 124), но и всего доступного нашему восприятию сообщения по этому мосту.

Образно говоря, на левом конце ормического моста жизнь-в-себе антиномически транскрибируется в Потребность, а на правом – Потребность проявляет себя в феноменальном, диалектически транслируясь в плоть жизни, или в то, что мы наукообразно называем психосоматикой. В результате этой ормологической трансляции в феноменальной реальности возникают различные диалектически-взаимодействующие морфологические, психические и поведенческие формы, сочетанные совокупности которых можно по-гегелевски назвать гештальтами. Декарт писал (и все над ним столетиями иронизируют): «внутренние движения хотений и страстей… суть естественные последствия расположения органов этой живой машины…»2. Но если в этом высказывании поменять местами причину и следствие, если убрать противоестественный механицизм… Тело – функция воли, интеллект – ее орудие, утверждал Шопенгауэр3; и если под шопенгауэровской «волей» понимать нашу ормическую трансценденцию, то, представьте, я готов согласиться со Страдающим Доцентом. Действительно, именно потребности создают и реальные морфологические органы, и реальный человеческий интеллект.

Для нашей поисковой системы я предлагаю считать, что основная доля эволюционной изменчивости творится в ноуменальном движении. Потребность через механизмы трансцендентальной наследственности транслирует эту изменчивость в жизненную феноменальность, а там она «отбирается» сообразно с реальностью, но под контролем действительной наследственности и в удовлетворение творческой изменчивости осевого и ноуменального движения. Мне представляется, что наследуются прежде всего потребности, а затем уже – вторично и опосредованно – морфологические, психические и поведенческие средства их удовлетворения.

Похожие представления я встречаю у некоторых феаков. «Новые формы бытия, – пишет Карл Густав Юнг, – возникают