Старая Москва. Старый Петербург - Михаил Иванович Пыляев

Его несчастливы с Харитами союзы:

Что он ни затевал,

То все вода снесла или огонь пожрал.

8 августа 1825 года сгорел собор всей гвардии во имя Преображения Господня; пожар начался в первом часу и прекращен в 8 часов вечера. Огонь сперва показался в главном куполе около креста и затем обнял все здание; причиною пожара, как оказалось, была неосторожность рабочих, которые производили пайку железных листов вверху главного купола и, идя обедать, оставили на месте своей работы жаровню с горячими углями. От собора остались одни стены.

После пожара собора богослужения отправлялись в доме генеральши Булатовой (дом этот теперь принадлежит г-ну Лисицыну), где устроена была походная церковь. На площади перед домом были поставлены козлы, где повесили новые колокола; старые колокола от сильного жара растопились.

В 1826 году все окрестности Петербурга, покрытые лесом, горели несколько недель, и дым расстилался повсеместно в городе. Ф. Н. Глинка, описывая этот лесной пожар, пел:

От блеска не было ночей,

И солнце грустно, без лучей,

Как раскаленный уголь, тлело!..

8 июня 1832 года сгорело большое пространство в Московской и Каретной частях: истреблена огнем значительная часть Ямской по обеим сторонам Лиговского и Обводного каналов; всех домов сгорело 102 каменных и 66 деревянных со службами и флигелями. Император Николай Павлович на пожар прибыл из Петергофа и лично успокаивал на пожаре пострадавших. Пожар начался в половине первого часа на Болотной улице, в пространстве между Свечным переулком и Разъезжею улицею. Затем огонь обхватил Ямскую и после перекинулся на другую сторону Обводного канала. Замечательно, что дом Никольского, стоявший в самом жерле пожара, был спасен почти чудесным образом. Людей на этом пожаре погибло тридцать человек. На другой день после пожара в одном из полуразрушенных домов вспыхнул вновь пожар: загорелось от тлевших еще балок сало в количестве 7000 пудов.

По числу жертв, погибших в огне, самый страшный пожар в летописях Петербурга был в воскресенье 2 февраля 1836 года, в балагане Немана на Адмиралтейской площади. Пожар вспыхнул в пятом часу, во время начала представления; вот как описывают это несчастье полицейские известия: актеры, действующие в пантомиме, одеваясь в уборной, вдруг увидели, что от одной лампы, слишком высоко повешенной, загорелись стропила. Желая заблаговременно предостеречь публику, подняли занавес, чтобы показать ей приближающуюся опасность. В то же время были открыты настежь восемь широких дверей, и все зрители, находившиеся в креслах и в первых и во вторых местах, выбрались заблаговременно, и остальные могли бы выбраться, если бы не случилось суматохи. Пламя появилось с правой стороны балагана, и на этой же стороне были широкие выходы, но зрители, наполнившие амфитеатр, бросились влево по узким лестницам к тесным дверям. Шедшие впереди были сбиты с ног задними, эти были опрокидываемы в свою очередь. Таким образом, дверь вскоре загромоздилась, и нельзя было найти выхода. Упавшие задыхались от напора других. Между тем пламя обхватило весь балаган, крышка обрушилась и накрыла толпу горящими головнями. Из 400 человек с лишком, наполнявших балаган, лишились жизни сто двадцать шесть человек и десятеро были ушиблены тяжко. Трупы лишившихся жизни отвезены в летние палаты Обуховской больницы; к 5 февраля все эти тела были разобраны явившимися туда родственниками. Людей, подававших признаки жизни, немедленно перенесли в здание Адмиралтейства, отведены были для них особые комнаты. Император Николай сам распоряжался всеми мерами спасения и оставил пожарище не прежде того, как было отыскано и вытащено последнее тело. Народная толпа на Адмиралтейской площади возросла до многих десятков тысяч и, не удерживаемая никакими иными средствами, кроме присутствия государя, безмолвно расступалась широкою улицею для пропуска труб[312], саней для перевозки раненых и убитых… Поэт Жуковский, живший тогда в Зимнем дворце, подал голос о необходимости отслужить панихиду по сгоревшим людям. Государь Николай Павлович благодарил Жуковского за эту мысль, и панихида была отслужена на самом пожарище[313].

Вот как рассказывает про эту катастрофу молодой очевидец, кадет Д. Чаплин: «Как только заиграла музыка, так на сцену с правой стороны из-под занавеса выскочил какой-то человек и громко закричал: „Господа, пожар, горим!“ – и сейчас же исчез. В балагане сделалась суматоха; многие вскочили с мест, а большая часть зрителей, думая, что Леман потешается над публикой, начали громко смеяться и кричать: „Браво!“ Но в этот самый миг откуда-то повторился новый неистовый крик: „Пожар, горим, спасайтесь!“ Тогда все бросились со своих мест, и вот тут-то сделался страшный переполох. Никто никого не щадил; друг друга сбивали с ног, один другого давил, толкал, пробиваясь к дверям и думая найти там для себя спасение. Между тем показалось пламя, и весь балаган в несколько мгновений наполнился дымом. Трудно что-нибудь представить ужаснее этого хаоса, который происходил в балагане; каждый искал возможности спастись, и каждый всею своею силою напирал на двери, забывая, что тем самым еще более заграждал путь к спасению». Очевидец рассказывает: «Меня придавили так, что не только пошевельнуться, но и закричать было нельзя, чтобы облегчить боль груди; в это время, – говорит он, – я уже не стоял на ногах, а весь мой корпус как будто прилип к какой-то живой массе, по воле которой я бессознательно двигался то в одну, то в другую сторону, то поднимался, то опускался, не имея возможности сделать какое-либо движение. Густой дым разъедал мне глаза, и, кроме нестерпимой горечи во рту, я чувствовал, как сжималось горло, силы меня покидали. Сколько времени несчастная толпа боролась около запертых дверей, определить не могу, но в тот момент, когда я осознал неизбежную погибель, с шумом и с треском что-то обрушилось, и я вместе с толпою полетел вниз. Тут я почувствовал, что лежу на чем-то мягком и страшная тяжесть давит меня сверху. Нестерпимая боль во всех членах мучила меня страшно. От сильной боли я только стонал… Затем почувствовал я кружение в голове, тошноту, а вслед за этим потерял всякое сознание. Вдруг окружила меня свежесть воздуха, я стал приходить в себя и увидел, что лежу на тротуаре, окруженный какими-то незнакомыми людьми» и т. д.

Народная молва в этом бедствии обвиняла полицию, которая, как только заметила, что пожар в балагане, распорядилась никого не допускать к балагану до прибытия пожарных и воинских команд. Но, к несчастью, пожарные явились, когда уже половина балагана сгорела, и на долю их досталось не тушить огонь, а вытаскивать из огня трупы. Нам передавал очевидец этого страшного бедствия, генерал А. М. Неман, что когда прибыл на