Анна Антоновская - Город мелодичных колокольчиков

— Я, по величию чудес, совершенных главой пророков, султан славных султанов, повелитель трех великих городов — Константинополя, Адрианополя, Бруссы, равно как и Дамаска — запаха рая, земель — Триполи, всей Аравии, Греции, Сирии и Египта, знаменитого своей приятностью, — говорю: «Один час правосудия важнее семидесяти лет молитвы».

За верное служение мне мечом и словом дарую Моураву Георгию, сыну Саакадзе, третий бунчук, звание мирмирана Караманского вилайета. Наша милость да укрепит в нем желание разорить гнездо лицемерия — Исфахан. И пусть с великим рвением доставит он в Стамбул пятый трон шаха Аббаса.

Едва поголубел Босфор, осторожно снимая с окрестных холмов дымчатое покрывало, как от замка Румели Иссар — каменной печати завоевателя — до дворца Шереф Абад близ Скутари, от площади Сераскера до Силиврийской заставы и от кварталов Галаты до Ливадии пронеслась весть о небывалых победах Моурав-паши, получившего от султана Мурада третий бунчук:

«Анатолийское войско осаждает мятежные твердыни Эрзурума! Моурав-паша склоняет к султанскому стремени вождей племени Сирии! Месопотамия дрожит при виде знамени „барс, потрясающий копьем“! Маш аллах! Четыре тысячи турок и сорок грузин „барсов“ разбили десять тысяч Карчегей-хана! Ур-да-башина!..»

Гаремы пашей заполнили знатные турчанки, гостьи жадно вслушиваются в сладкие слова. Еще бы! Кто, как не жены трехбунчужных пашей, советников Дивана, начальников столичных войск, придворных пашей, могут рассказать о подвигах османов, молнией озаривших Азию? И они, захлебываясь, рассказывают, придавая деяниям Моурави сказочный характер. В Эрзуруме он плечом поддерживал скалу, на которую топчи втаскивали пушку. В Сирии его Джамбаз сыпал из ноздрей искры и поджег шатры арабов! В Курдистане перед ним расступились горы, пропуская «барсов», которых не берет ни огонь, ни вода.

В мавританской оде у жены капудан-паши жена дефтердара — начальника денег империи, поджав под себя ноги и опершись на мутаку, захлебываясь от восторга, утверждает, что на спине у «льва Ирана» потускнело солнце и в лапе задрожал меч. Знатные турчанки осыпают похвалами жену дефтердара: они-то знают, как искусна она была в минувшую ночь, если вынудила осторожного «властелина пиастров» откровенно рассказать то, что говорилось у султана. И другие жены, расположившиеся сейчас на полукруглом диване возле плотно зарешеченных окон, не скупились под зыбким покровом полумглы на хитрость, ласки, мольбы, выведывая у мужей тайны Сераля. Но награда велика! Это ли не сладость — хвастать перед другими ханым любовью мужа, ни одной крупицы новостей не утаившего от любимой жены.

Но разве только из гаремов Стамбула растекается молва о доблести Георгия Саакадзе?..

И мстительный Осман-паша ничего не пожалел для прославления друга, ибо победы Моурави — его, Османа, победы. И словно по волшебству, возникали глашатаи то возле мечети Сулеймана господствующей над Золотым Рогом, то возле бань Джерраха-паши, то возле Ак-Сарая. Целый базарный день глашатаи на набережных Перы выкрикивают до хрипоты все о том, кто воинскими подвигами возвеличив славу османов. «Ур-да-башина Моурав-паше!»

С точным знанием военных дел глашатаи перечисляют окружившим их толпам все подвиги Непобедимого. Они восторженно перечисляют, сколько голов скатилось с плеч сарбазов, сколько верблюжьих караванов с трофеями уже подходит к Ускюдару. «Ур-да-башина Моурав-паше!»

В кофейнях и у городских ворот, на площадях, где фонтаны вспененной водой ласкают взор, возле нарядных киосков и угрюмых домов собираются турки, чтобы послушать глашатаев и даже очевидцев, так вовремя появившихся. Их жесты красноречивы, в словах жар, они не умолкают ни на миг, вызывая вопли восхищения. И стамбульцы вопят: «Ур-да-башина Моурав-паше!»

Появляются запыленные, в дорожных плащах гонцы Осман-паши. Стоя на седлах, они клянутся, что своими глазами видели, как двухбунчужный гурджи одним взмахом своего страшного меча, обладающего свойством пылать, как факел, скашивал целые ряды красноголовых.

А «барсы»! Подложив под седла взамен чепраков шкуры четвероногих барсов, несутся они по воздуху, уподобляясь орлам, и превращают сабли в зигзаги молний. Кто видел еще таких же победоносных богатырей?! «Ур-да-башина Моурав-паше!»

К полудню зазвучала сложенная знаменитым певцом воинская песня о неустрашимом гурджи. И казалось, весь Константинополь запел:

В огне с тобою не горим!Над Анатолией парим!О Моурав! Аллах мерим!Мы — твой оплот! Веди на битву!

Друг янычар — ты ветер наш!Ты барс — гурджи! Ты делибаш!Идешь — бледнеет кизилбаш,Забыв последнюю молитву.

Из наших орт, кто не богат,Пойдет с гурджи и будет рад!Он золотой пленит Багдад,С ним «барсов» грозная дружине!

Ты — сын победы, Моурав! —С Абаз-паши тюрбан содрав,Взял Эрзурум! Ты дважды прав!Кричит Стамбул. «Ур-да-башин.»!"

Взбудораженные толпы проходили мимо Пале-де-Франс. Вечером отблески факелов словно кровавили стекла, а сейчас зеленый и желтый шелк знамен отражался в них цветными облаками. Граф де Сези негодовал, ибо поток восхвалений достигал и до его слуха. Но вместе с тем граф восхищался гибкостью ума Осман-паши, ибо она отвечала его вкусу. Впрочем, у французского посла были еще важные причины, окончательно выведшие его из равновесия. Надвинув на лоб широкополую шляпу с перьями и закутавшись в атласный плащ, де Сези дважды наблюдал за проездом мимо Пале-де-Франс рослого, смуглолицего иноземца, едва перешагнувшего за черту тридцати лет. Это был не кто иной, как Яков Руссель, французский гугенот из Седана. Прибыв в Константинополь как официальный посол князя Трансильвании и «короля Венгрии» Бетлен Габора, он, — это графу удалось установить точно, — вступил в тесный контакт с вселенским патриархом Кириллом Лукарисом, с которым де Сези вел нескончаемый поединок.

Еще издавна патриарх завязал дипломатические сношения с резидентом Голландии и Венеции, господами Корнелем Гага и Себастьяном Веньером. Все это нежелательно послу Франции. А что желательно? Избавиться от кардинала!

Разумеется, де Сези нашел возможность встретиться с чернобородым соотечественником за ужином (во вкусе Версаля), но седанский адвокат, остро проведя разговор о женщинах во вкусе де Сези: «Женятся на одной, живут с другой, а любят кого придется», с предельной сдержанностью отнесся к высказываниям посла короля и кардинала о турецкой политике. Он просто замолк и внимательно слушал, а то же время ловко поглощая устрицы и запивая их добрым соком Шампани.