Александр Дюма - Сорок пять

– Вот как!

– Да, эта особа, как прославленная Брадаманта, историю которой я раз двадцать декламировал вашему высочеству, скрывается под мужским одеянием.

– О монсеньер, – промолвил онисский офицер умоляюще. – Господин Анри, как мне показалось, проявляет величайшее почтение к этой даме и, по всей вероятности, был бы очень недоволен нескромностью с чьей-либо стороны.

– Разумеется, разумеется, господин офицер. Мы будем немы, как гробы, будьте спокойны, немы, как бедняга Сент-Эньян. Но если мы увидим эту даму, то постараемся не строить ей никаких гримас… Так, так. Стало быть, находясь среди кавалеристов, Анри возит с собой родственницу. А где же она, Орильи?

– Наверху!

– Как? Здесь, в этом доме?

– Да, монсеньер. Но – тсс! Вот и господин дю Бушаж.

– Тсс! – повторил за ним принц и разразился хохотом.

Глава 11

Герцог Анжуйский предается воспоминаниям

Возвращаясь, Анри услышал зловещий хохот герцога. Но он слишком мало общался с его высочеством, чтобы знать, какие угрозы таило в себе всякое проявление веселости со стороны герцога Анжуйского.

Он мог бы также заметить по смущенному выражению некоторых лиц, что герцог вел в его отсутствие какой-то враждебный ему разговор, прерванный его возвращением.

Но Анри не был настолько подозрителен по натуре, чтобы угадать, в чем дело: здесь у него не было такого близкого друга, который смог бы все объяснить ему в присутствии герцога.

К тому же Орильи бдительно следил за всем, а герцог, уже, без сомнения, выработавший какой-то план действий, удерживал Анри при своей особе до тех пор, пока все кавалеристы, присутствовавшие при разговоре, не удалились.

Герцог внес какое-то изменение в распределение постов. Пока Анри был единственным командиром, он считал правильным занимать в качестве начальника центральное положение и расположил свою штаб-квартиру в доме, где находилась Диана. На следующую по значению точку он отправил онисского офицера.

Герцог, ставший вместо Анри главным начальником, занял его место и отослал Анри туда, куда тот послал онисского офицера. Анри не удивился этому. Принц заметил, что это была важнейшая точка, и поручил ему вести там наблюдение. Это было вполне естественно, настолько естественно, что все, и прежде всего сам Анри, обманулись насчет истинных намерений герцога.

Однако он счел необходимым дать кое-какие указания онисскому офицеру и подошел к нему. Было также вполне естественным, чтобы он поручил его покровительству двух лиц, о которых заботился и которых ему теперь приходилось оставить, во всяком случае, на какое-то время.

Но не успел он сказать офицеру двух слов, как в разговор вмешался герцог.

– Секреты! – сказал он со своей обычной коварной улыбкой.

Слишком поздно офицер сообразил, что он наделал своей нескромностью. Раскаиваясь в этом и желая выручить графа, он сказал:

– Нет, монсеньер, граф только спросил меня, сколько у нас осталось пороху сухого и годного к употреблению.

Ответ этот имел две цели, если не два результата: первая заключалась в том, чтобы отвести подозрения герцога, если таковые у него были, вторая – дать понять графу, что у него есть союзник, на которого он может рассчитывать.

– А, это дело другое, – заметил герцог, вынужденный сделать вид, что поверил объяснению, иначе он сам изобличил бы себя в соглядатайстве, унизив свое достоинство принца крови.

Воспользовавшись тем, что герцог отвернулся в сторону двери, которую кто-то открыл, офицер торопливо шепнул Анри:

– Его высочеству известно, что вас кто-то сопровождает.

Дю Бушаж вздрогнул, но было уже поздно, невольное движение Анри не ускользнуло от герцога. Притворившись, что желает удостовериться, все ли его распоряжения выполнены, он предложил графу дойти вместе с ним до самого важного сторожевого поста. Волей-неволей дю Бушажу пришлось согласиться. Ему очень хотелось предупредить Реми, посоветовать ему быть настороже и заранее подготовить ответы на вопросы, которые ему могут задать. Но сделать Анри мог только одно – на прощанье сказал офицеру:

– Берегите порох, прошу вас, берегите его так, как берег бы я сам.

– Слушаюсь, господин граф, – ответил молодой человек.

Когда они вышли, герцог спросил у дю Бушажа:

– Где этот порох, о котором вы велели заботиться этому юнцу?

– В том доме, ваше высочество, где я поместил штаб.

– Будьте спокойны, дю Бушаж, – продолжал герцог, – я слишком хорошо понимаю, что такое запас пороха, особенно в нашем положении, чтобы не уделять ему особого внимания. Охранять его буду я сам, а не наш юный друг.

На этом разговор кончился. Они молча доехали до слияния обеих рек. Несколько раз повторив дю Бушажу наставление ни в коем случае не покидать поста у реки, герцог вернулся в поселок и тотчас стал разыскивать спящего Орильи. Он нашел его в помещении, где был подан ужин; завернувшись в чей-то плащ, музыкант спал на скамье.

Герцог ударил его по плечу и разбудил.

Орильи протер глаза и посмотрел на принца.

– Ты слышал? – спросил тот.

– Да, монсеньер, – ответил Орильи.

– А ты знаешь, что я имею в виду?

– Ясное дело: неизвестную даму, родственницу графа дю Бушажа.

– Ладно. Я вижу, что брюссельский портер и лувенское пиво еще не притупили твоих мыслительных способностей.

– Ну что вы, монсеньер. Приказывайте или сделайте хоть знак, и ваше высочество убедитесь, что я изобретательней, чем когда-либо.

– Если так, то призови на помощь всю свою фантазию и разгадай остальное.

– Я уже разгадал, монсеньер, что любопытство вашего высочества крайне возбуждено.

– Ну, это, знаешь, свойство моего темперамента. А ты мне скажи, что именно разожгло мое любопытство.

– Вы хотите знать, что за отважное создание следует за братьями Жуаез сквозь огонь и воду?

– Per mille pericula Martis,[86] как сказала бы моя сестрица Марго, если бы находилась здесь. Ты попал в самую точку. Да, кстати: ты ей написал?

– Кому, монсеньер?

– Моей сестрице Марго.

– А я должен был написать ее величеству?

– Разумеется.

– О чем?

– Да о том, что мы потерпели поражение, черт побери, разгром и что ей надо стойко держаться.

– По какому случаю, монсеньер?

– Да по тому случаю, что Испания, избавившись от меня на севере, нападет на нее с юга.

– А, совершенно справедливо!

– Так ты написал?

– Помилуйте, монсеньер…

– Ты спал.

– Да, должен в этом признаться. Но даже если бы мне пришло в голову написать, чем бы я написал, монсеньер? У меня здесь нет ни бумаги, ни чернил, ни пера.