Александр Дюма - Сорок пять

Реми и Диана заняли помещение, которое уступил им офицер онисских кавалеристов, с прибытием Жуаеза ставший всего-навсего исполнителем распоряжений адмирала.

Около двух часов пополудни герцог де Жуаез под звуки труб и литавр вступил со своими частями в поселок, разместил людей и дал строгие приказы, которые должны были воспрепятствовать какому-либо беспорядку.

Затем он велел раздать людям ячмень, лошадям овес и воду тем и другим; несколько бочек пива и вина, найденных в погребах, были по его распоряжению отданы раненым, а сам он, объезжая посты, подкрепился на глазах у всех куском черного хлеба и запил его стаканом воды. Повсюду солдаты встречали адмирала как избавителя возгласами любви и благодарности.

– Ладно, ладно, – сказал он, оставшись с глазу на глаз с братом, – пусть только фламандцы сунутся сюда, я их разобью наголову, и даже – богом клянусь – я их съем, так как голоден как волк, а это, – шепнул он Анри, швырнув подальше кусок хлеба, который он только что притворно ел с таким восторгом, – пища совершенно несъедобная.

Затем, обхватив руками шею брата, он сказал:

– А теперь, дорогой мой, побеседуем, и ты мне расскажешь, каким образом очутился во Фландрии. Я был уверен, что ты в Париже.

– Брат, жизнь в Париже стала для меня невыносимой, вот я и отправился к тебе во Фландрию.

– И все это по-прежнему от любви? – спросил Жуаез.

– Нет, с отчаяния. Теперь, клянусь тебе, Анн, я больше не влюблен; моей страстью стала отныне неизбывная печаль.

– Брат, – воскликнул Жуаез, – позволь сказать тебе, что ты полюбил очень дурную женщину.

– Почему?

– Да, Анри, случается, что на определенном уровне порока или добродетели твари земные преступают волю божью и становятся человекоубийцами и палачами, что в равной степени осуждается церковью. И когда от избытка добродетели человек не считается со страданиями ближнего, это – варварское изуверство, это отсутствие христианского милосердия.

– Брат мой, брат! – воскликнул Анри. – Не клевещи на добродетель.

– О, я и не думаю клеветать на добродетель, Анри. Я только осуждаю порок. И повторяю, что это – дурная женщина, и даже обладание ею, как бы ты его ни желал, не стоит тех страданий, которые ты испытал из-за нее. И – бог ты мой! – это как раз тот случай, когда можно воспользоваться своей силой и властью, воспользоваться для самозащиты, а отнюдь не нападая. Клянусь самим дьяволом, Анри, скажу тебе, что на твоем месте я бы приступом взял дом этой женщины, я бы взял ее себе, как ее дом, а затем, когда, по примеру всех побежденных людей, становящихся перед победителем такими же смиренными, какими они были яростными до борьбы, она бы сама обвила руками твою шею со словами: «Анри, я тебя обожаю!», – тогда бы я оттолкнул ее и ответил ей: «Прекрасная сударыня, теперь ваша очередь, я достаточно страдал, теперь пострадайте и вы».

Анри схватил брата за руку.

– Ты сам не веришь ни одному слову из того, что говоришь, Жуаез, – сказал он.

– Верю, клянусь душой.

– Ты, такой добрый, великодушный!

– Быть великодушным с бессердечными людьми значит дурачить самого себя.

– О Жуаез, Жуаез, ты не знаешь этой женщины.

– Тысяча демонов! Да я и не хочу ее знать.

– Почему?

– Потому что она вынудила бы меня совершить то, что другие назвали бы преступлением, но что я считаю актом справедливого возмездия.

– Брат, – с кротчайшей улыбкой сказал Анри, – какое счастье для тебя, что ты не влюблен. Но прошу вас, господин адмирал, перестанем говорить о моем любовном безумии и обсудим военные дела!

– Согласен, ведь разговорами о своем безумии ты, чего доброго, и меня сведешь с ума.

– Ты видишь, у нас нет продовольствия.

– Вижу, но я уже думал о способе раздобыть его.

– И надумал что-нибудь?

– Кажется, да.

– Что же?

– Я не могу двинуться отсюда, пока не получу известий о других частях армии. Ведь здесь выгодная позиция, и я готов защищать ее против сил в пять раз превосходящих мои собственные. Но я вышлю отряд смельчаков на разведку. Прежде всего они раздобудут новости – а это главная пища для людей в нашем положении; а затем продовольствие, – ведь эта Фландрия в самом деле прекрасная страна.

– Не слишком прекрасная, брат, не слишком!

– О, я говорю о стране, какой ее создал господь, а не о людях, – они-то всегда портят его творения. Пойми, Анри, какое безрассудство совершил герцог Анжуйский, какую партию он проиграл, как быстро гордыня и опрометчивость погубили несчастного Франсуа. Мир праху его, не будем больше говорить о нем, но ведь он действительно мог приобрести и неувядаемую славу, и одно из прекраснейших королевств Европы, а вместо этого он сыграл на руку.., кому? Вильгельму Лукавому. А впрочем, Анри, знаешь, антверпенцы-то здорово сражались!

– И, говорят, ты тоже, брат.

– Да, в тот день я был в ударе, и к тому же произошло событие, которое сильно меня подзадорило.

– Какое?

– Я сразился на поле брани со шпагой, хорошо мне знакомой.

– С французом?

– Да, с французом.

– И он находился в рядах фламандцев?

– Во главе их. Анри, надо раскрыть эту тайну, чтобы с ним повторилось то, что произошло с Сальседом на Гревской площади.

– Дорогой мой повелитель, ты, к несказанной моей радости, вернулся цел и невредим, а вот мне, который еще ничего не сделал, надо тоже что-нибудь совершить.

– А что же ты хотел бы сделать?

– Прошу тебя, назначь меня командиром разведчиков.

– Нет, это дело слишком опасное, Анри. Я бы не сказал тебе этого перед посторонними, но я не хочу допустить, чтобы ты умер незаметной и потому бесславной смертью. Разведчики могут повстречаться с отрядом этих фламандских мужиков, которые вооружены цепами и косами: вы убьете из них тысячу, но вдруг да останется один, который разрубит тебя на две половины или обезобразит. Нет, Анри, если уж ты непременно хочешь умереть, я найду для тебя более доблестную смерть.

– Брат, умоляю тебя, согласись на то, о чем я прошу. Я приму все меры предосторожности и обещаю тебе вернуться.

– Ладно, я все понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Ты решил испытать, не смягчит ли ее жестокое сердце тот шум, который поднимется вокруг геройского подвига. Признайся, что именно этим объясняется твое упорство.

– Признаюсь, если тебе так угодно, брат.

– Что ж, ты прав. Женщины, которые остаются непреклонными перед лицом большой любви, часто прельщаются небольшой славой.

– Стало быть, ты поручишь мне это командование, брат?