Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

Как только Тереза заперла за собой дверь, молодой человек, с порога мансарды следивший за всеми ее передвижениями, спустился по лестнице с такой скоростью, словно сил его не истощил долгий пост. В голове у него теснились надежды, злопамятные мысли, а фоном им всем служила мстительность, которая не давала смолкнуть в его душе жалобам и обвинениям.

На улицу Сен-Клод он прибыл в неописуемом состоянии.

Когда он входил во двор особняка, Бальзамо провожал до ворот принца де Рогана, который посетил своего любезного алхимика, движимый долгом вежливости.

У самого выхода принц остановился, чтобы еще раз выказать Бальзамо свою благодарность, и бедный юноша, весь в лохмотьях, проскользнул мимо них в ворота, как приблудный пес, не смея оглядеться из страха, чтобы окружающая роскошь не ослепила его.

Карета принца Луи поджидала на бульваре; прелат резво пересек пространство, отделявшее его от экипажа, и, как только дверца кареты захлопнулась за ним, тут же умчался прочь.

Бальзамо проводил его печальным взглядом; когда экипаж скрылся из виду, он повернулся к крыльцу.

На крыльце в умоляющей позе его поджидал какой-то попрошайка.

Бальзамо подошел к нему; не разжимая губ, он устремил на посетителя властный вопросительный взгляд.

— Ваше сиятельство, прошу вас, уделите мне четверть часа аудиенции, — обратился к нему юноша, одетый в лохмотья.

— Кто вы, друг мой? — мягко и ласково осведомился Бальзамо.

— Вы меня не узнаете? — спросил Жильбер.

— Нет, но не все ли равно, входите, — отозвался Бальзамо, которого не насторожили ни странное выражение лица, с каким обратился к нему проситель, ни его одеяние, ни дерзость.

Он пошел вперед и провел Жильбера в первый покой, где уселся и все тем же тоном, с тою же приветливостью сказал:

— Вы спрашивали, узнал ли я вас?

— Да, ваше сиятельство.

— В самом деле, мне кажется, я вас уже где-то видел.

— В Таверне, сударь, когда вы проезжали там накануне прибытия дофины.

— Что вы делали в Таверне?

— Я жил там.

— Вы были слугой в доме?

— Нет, скорее домочадцем.

— Вы уехали из Таверне?

— Да, сударь, уже три года назад.

— И куда вы направились?

— В Париж, там я сначала был учеником у господина Руссо, а затем благодаря покровительству господина де Жюсьё поступил в сады Трианона подмастерьем-садовником.

— Какие прекрасные имена вы мне назвали, друг мой! Что вам от меня угодно?

— Вот об этом я и хотел вам сообщить.

И, смолкнув на минуту, он устремил на Бальзамо взгляд, исполненный непреклонности.

— Вы помните, — продолжал он, — как приехали в Трианон в ту ночь, когда бушевала гроза? В пятницу тому будет полтора месяца.

Бальзамо помрачнел.

— Да, помню, — отвечал он, — и что же? Вы меня видели?

— Да, видел.

— И теперь хотите, чтобы я заплатил вам за молчание? — угрожающе процедил Бальзамо.

— Нет, сударь; я еще больше, чем вы, заинтересован в сохранении тайны.

— Так вы — Жильбер? — промолвил Бальзамо.

— Да, ваше сиятельство.

Бальзамо вперился бездонным и пронзительным взглядом в юношу, над чьим именем тяготело столь ужасное обвинение.

Даже ему, с его знанием людей, было удивительно, с какой уверенностью держался Жильбер, каким достоинством дышали его речи.

Жильбер расположился за столиком, но не облокотился на него; одна его рука, исхудавшая и белая, несмотря даже на привычку к труду садовника, покоилась у него на груди; другая с небрежной грацией висела вдоль тела.

— Я вижу, — обратился к нему Бальзамо, — зачем вы сюда явились; вам известно, что мадемуазель де Таверне обратила против вас страшное обвинение; известно, что это я с помощью науки вынудил ее сказать правду; вы явились попрекать меня этим свидетельством, не правда ли? Попрекать меня тем, что я извлек на свет тайну, которая в ином случае навсегда осталась бы покрыта тьмою?

Жильбер лишь покачал головой.

— А между тем вы просчитались, — продолжал Бальзамо. — Допустим даже, что я собирался донести на вас, хотя меня не побуждал к тому никакой расчет: ведь на меня самого падало обвинение; допустим, что я пылал к вам враждой и собирался на вас напасть, хотя на самом деле мне достаточно было обороняться; и даже если мы все это сочтем возможным, у вас нет права мне возразить, потому что вы сами совершили низость.

Жильбер судорожно вцепился ногтями себе в грудь, но по-прежнему молчал.

— Брат будет вас преследовать, сестра будет добиваться вашей смерти, — продолжал Бальзамо, — если вы и впредь позволите себе неосторожность в открытую прогуливаться по Парижу.

— Ах, это мало меня тревожит, — заметил Жильбер.

— Почему же?

— Я любил мадемуазель Андреа, я любил ее так, как никто и никогда не будет ее любить; но она презрела меня, питавшего к ней почтительнейшие чувства; она презрела меня, а ведь она уже дважды была у меня в руках, тогда как я не смел даже коснуться губами краешка ее платья.

— Это верно, но вы сквитались с ней за свою почтительность, вы отомстили ей за ее презрение — и чем? Насилием.

— Ах, нет, нет, насилие исходило не от меня; другой человек предоставил мне случай совершить преступление.

— Кто он?

— Вы.

Бальзамо вздрогнул и выпрямился, словно ужаленный змеей.

— Я? — воскликнул он.

— Да, вы, сударь, вы, — повторил Жильбер. — Вы, сударь, усыпили мадемуазель Андреа; потом вы покинули ее; когда вы удалились, силы изменили ей, и она упала. Я подхватил ее на руки, чтобы отнести в комнату; она была так близко; мрамор оказался таким живым! А ведь я любил ее, и я поддался любви. Так ли уж велико мое преступление, сударь? Я задаю этот вопрос вам, потому что вы виновник моего несчастья.

Бальзамо поднял на Жильбера взгляд, полный жалости и печали.

— Ты прав, дитя мое, — произнес он. — Я виновен в твоем преступлении и в горе этой девушки.

— И вместо того, чтобы исправить содеянное, вы, которому при вашем огромном могуществе так пристала доброта, усугубляете несчастье девушки и обращаете на виновного угрозу смерти.

— Это правда, — отозвался Бальзамо, — и слова твои разумны. Видишь ли, юноша, с некоторых пор надо мной словно тяготеет проклятие: все планы, зарождающиеся у меня в мозгу, несут в себе пагубу и угрозу; меня самого также постигли несчастья, которых тебе не понять. Однако это не причина для того, чтобы обрекать на страдания других людей. Итак, чего ты просишь?

— Я прошу у вас средства все исправить, ваше сиятельство, искупить преступление и загладить причиненное зло.

— Ты любишь эту девушку?