Прусская нить - Денис Нивакшонов
Но одного горя мало. Нужна была причина, почему у него нет бумаг — а их наверняка требовали в этом жестком, милитаризованном государстве. Пожар — идеальное оправдание. Все документы сгорели. Он не бродяга, а жертва. Возможно, это сработает и защитит от немедленной высылки или ареста за бродяжничество.
Но и этого казалось недостаточно. Требовались детали. Почему он здесь, в Пруссии? Беженец. Бегущий от войны или её предвестия. Ищущий работы. Молодой, сильный парень, готовый на любую работу. Такая легенда делала его не подозрительным бродягой, а жертвой обстоятельств, достойной жалости. Жалость была инструментом, возможно, единственным, что у него оставался.
И тогда началась репетиция. Тихо, шёпотом, обращаясь к стрекозе, застывшей на тростинке, к собственному отражению в воде.
— Ich heiße Nikolaus. (Меня зовут Николаус.)
Старался говорить медленнее, грубее, коверкая звуки, подражая той гортанной речи, что слышал на дороге. Собственный немецкий, доставшийся от отца с дедом, был слишком «книжным», чистым.
— Meine Familie ist tot. Das Feuer. (Моя семья мертва. Огонь.)
Замолкал, вглядываясь в своё отражение. Глаза, слишком старые для этого молодого лица, смотрели на него с немым вопросом. Он представлял себе тот самый пожар. Языки пламени, пожирающие бревенчатую хату, крики, запах гари. Должен был поверить в эту историю сам, чтобы в неё поверили другие.
— Ich bin allein. Ich suche Arbeit. Für Essen. (Я один. Я ищу работу. За еду.)
Это было ключевое предложение. Оно должно было звучать не как просьба, а как констатация факта. Как предложение выгодной сделки. Он сильный, голоден, будет работать за миску супа. В этом мире, полном тяжёлого труда, такое предложение могли принять.
Вспомнил вдруг не отца, а деда — старого, сурового немца-колониста, чья речь была густой, как кисель, и усыпана странными, не книжными словечками. «Häuschen» вместо «Haus» (домишко), «Fräulein» в старом значении «барышня», «Gott bewahre!» (Боже упаси!). Вплетал их в свою речь, стараясь сделать её аутентичной, деревенской. В каждом предложении произносил снова и снова, меняя интонацию, пока оно не начинало звучать естественно, пока действительно не начинал чувствовать себя этим Николаусом — несчастным сиротой, занесенным судьбой в прусские земли.
Это был странный, почти шизофренический акт саморазрушения и созидания. Он стирал себя, Николая Гептинга, семидесятилетнего пенсионера из Розовки, и по кирпичику строил на его месте нового человека. Николауса. Без прошлого, без корней, с единственным багажом — трагедией и голодом.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в ручье в золотисто-багряные тона. Тени становились длинными и зловещими. Пора было действовать. Сидя здесь, в безопасности, ничего бы он не добился. Впереди ждала корчма. Ждало первое настоящее испытание его легенды.
Поднялся, отряхивая с колен прилипшие травинки. Его лицо, ещё недавно помятое и потерянное, теперь выражало сосредоточенную решимость. Выйдя из своего укрытия, снова ступил на дорогу. Теперь он был не просто безымянным путником. Он — Николаус. У него была история. Трагическая и простая. И он был готов её рассказать.
Идя к «Золотому льву», с каждым шагом походка становилась увереннее. Он уже не боялся встречных взглядов. Смотрел на мир глазами своей новой личности — глазами человека, у которого ничего нет, кроме силы в руках и воли к жизни. Голод, терзавший его, был теперь не врагом, а союзником — он придавал правдоподобия легенде.
Деревянный лев на вывеске в лучах заходящего солнца казался теперь не уродливым, а почти героическим символом. За этой дверью ждал суд. Суд языка, обычаев, человеческой подозрительности. Но теперь у него было оружие. Хлипкое, самодельное, но оружие.
Сделав последний, самый глубокий вдох, он натянул на лицо маску смиренной усталости и толкнул тяжёлую, окованную железом дверь, переступив порог. Его встретила волна густого, горячего воздуха, пахнущего кислым пивом, луком, дымом и потом. И десятки глаз, повернувшихся к новой добыче, новому зрелищу, новому подозрительному типу в дверях.
Игру начинал Николаус.
Глава 16. Цена миски супа
Дверь захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным стуком, отсекая от последних призраков уходящего дня, от свободы, пусть и убогой, но всё же свободы дороги. Теперь молодой человек был в ловушке, которая называлась «У Золотого льва».
Воздух внутри был густым, почти осязаемым. Он состоял из слоев: нижний, самый тяжёлый — запах прокисшего пива, лукового супа и влажной, пропитанной десятилетиями щёлочи древесины пола; средний — едкий дух дешёвого табака, выкуриваемого из глиняных трубок; и верхний, плавающий под закопченными потолочными балками, — звонкий аромат жареного сала и человеческого пота. Этот воздух не вдыхали — его ели, им давились, он лип к коже, въедался в одежду, становился частью тебя.
Николаус замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку, разрываемому лишь трепетным светом очага да парой сальных свечей, вкопанных в грубые деревянные столы. Корчма была полна. У стены, под развешанными сковородами и пучками сушеных трав, грелась компания солдат, их мундиры казались в сумраке пятнами запёкшейся крови. Вояки играли в кости, и металлический стук кубиков о столешницу был похож на стук казематных дверей. Ближе к центру сидели крестьяне, их сгорбленные спины рассказывали целые саги о тяжести труда. В углу, отрешённо попивая из глиняных кружек, сидели двое путников, завёрнутые в плащи, их лица были скрыты тенью.
И все они, как по команде, на секунду прервали свои занятия и уставились на вошедшего. Десятки взглядов, блестящих в полутьме, как глаза ночных зверей, выхватывали его фигуру из мрака. Парень чувствовал их на своей грязной рубахе, спутанных волосах, пыльных башмаках. Новоприбывший был чужим, нарушившим устоявшийся, пропахший пивом и потом мирок.
За стойкой, представляющей собой просто толстый дубовый пласт, брошенный на две бочки, стоял тот, кто, без сомнения, был хозяином этого заведения. Человек-глыба, человек-утёс. Его плечи были столь же массивны, как кряжистые стволы, из которых был срублен сам постоялый двор. Лицо, обветренное и красное, с сетью
