Александр Ян - Дело огня

— Паланкин заготовили, как я понимаю, для того, чтобы под предлогом опасности для жизни вывезти Государя на гору Хиэй, — спокойно начал разъяснять Хидзиката. — Кроме того, они загородили нам дорогу и требовали, чтобы я отвел отряд и пропустил какого-то там дайнагона.

— Аоки, — мрачно уточнил Кондо. — Дайнагона Аоки. Того самого.

— Ну вот, — Хидзиката пожал плечами, потом продолжил. — Место узкое, если бы я послушался, пришлось бы всем нам пятиться шагов двести, выпуская этого фазана с его слугами — а за их спинами уже маячили знамёна Тёсю. Так что я предложил им самим проваливать.

— А когда они отказались, разрубил государев паланкин!

— Так ведь дайнагон в нем сидел. Стал бы я портить просто так государево имущество.

Кондо набрал воздуха в грудь, но не гаркнул, как можно было ожидать, а длинно выдохнул.

— Тоси, — тихо, устало сказал он. — Ты и вправду веришь, что он нечистая сила?

— Он мятежник, — Хидзиката повел плечами. — Детоубийца и подлец. Целых три причины, чтобы зарубить одного маленького вельможу. Если господин Мацудайра прикажет мне покончить с собой, я это сделаю… без особой радости, конечно, но и без сожаления. Хотя… нет, я буду горько сожалеть о том, что мне не подвернулся под меч заодно и Сандзё Санэтоми.

— Тоси… — Кондо, глядя в чашку, облизнул губы. — Ты его не зарубил. Он жив и требует извинений.

Окита остолбенел при этих словах. Хидзиката повернулся к нему.

— Содзи, я вынужден извиниться — перед тобой. В прошлый раз, когда ты рассказал, что зарубил его в роще, я подумал… нехорошо подумал. А теперь сам попал в такое дурацкое положение, — Хидзиката с облегчением переменил позу и скрестил ноги перед собой. Если дайнагон жив, то и формального повода для сэппуку нет, а неформальные поводы… гори они в этом самом пожаре.

— Господин замести… — на энгаву вскочил и тут же бухнулся на колени Ямадзаки. — То есть, господин командующий. Харада велел передать, что до храма огонь не дойдет и Мибу не тронет.

— С монахов причитается, — усмехнулся Кондо.

— Они обещали нам жилье. Вот и дадут, — пожал плечами Хидзиката.

— Когда? — изумился Кондо.

— Да этим утром.

— Ты что настоятелю пообещал?

— Что мы убережем храм от пожара. Он и согласился.

— Тоси, — проникновенно сказал Кондо. — Мы бы и так тушили огонь!

— Но настоятель-то этого не знает, — невозмутимо сообщил Хидзиката. — Зато разместимся попросторней, а то и сами как суси в коробке, и хозяев стесняем. И неважно все это уже, а вот дайнагон Аоки… Он что, оба раза подсунул вместо себя двойника?

— Тоси! — Кондо скомкал полы хаори в кулаках. — Какая теперь разница! Если этот треклятый дайнагон жив, то уж конечно, он — пособник Тёсю, и чтоб мне провалиться, если я из-за паланкина, хоть трижды императорского, и какого-то слуги-дайко[53] отдам твою золотую голову!

— Как ты сказал? — Хидзиката поднял глаза. — «Какого-то слуги-дайко»? С каких пор слуги для тебя — «какие-то»?

Кондо осекся, услышав голос друга и заместителя. Чуть больше года назад, когда был еще жив головорез и распутник Сэридзава, точно таким голосом Тоси о Сэридзаве и говорил…

— Коль скоро вы здесь, господин командующий, я больше не нужен, — сказал Хидзиката, сменив тон на официальный. — Сохраню я свою голову или нет, в любом случае ее стоит вымыть.

— И что прикажешь докладывать господину Мацудайра? — нахмурился Кондо. — Так, мол, и так, дайнагон Аоки есть нечистая сила?

— Господину Мацудайра не довольно того, что он сторонник Тёсю?

— На этом его не поймали, — строго сказал Кондо. — Можешь идти, Ямадзаки.

Тот исчез почти бесшумно, и Кондо вздохнул с облегчением. Окита был свой. При нем было можно.

— Ты что это, Тоси? Змея тебя укусила, что ли? Чего ты взъелся?

Хидзиката развернулся и вышел.

Дайнагон Аоки в это время дня отдыхал. До сада с прудом и беседкой на островке не доносились запахи и гомон разворошенного муравейника, в который превратилась столица. Вот только небо подернулось пепельной дымкой, и солнце плыло в ней тусклым красным фонарем.

Господин дайнагон сидел с открытыми глазами, но перед его взором был не пруд с красно-золотыми рыбками, а тени прошедшей ночи.

Тени, очерченные призрачным белым пламенем. Божественным пламенем, враждебным всему темному, ночному, вышедшему из преисподней. Господин Аоки навел справки. О да, он приказал узнать все об этом человеке. Об этих людях. Провинциальные самураи низшего ранга, асигару, госи, деревенщина — а то и хуже: бродяги, крестьяне… Сброд, чернь. Убийцы. Как могут они вмещать в себя этот призрачный пламень? Как может этот… Хидзиката гореть таким ярким белым факелом? В расстройстве господин Аоки сминает лист, на котором так и не начато стихотворение.

Защитники города. «Небесная четверка». Цари-демоны на службе добра. Те, кто всегда возвращается, недаром на их знамени начертан знак, смысл которого — верность. В той и этой жизни. И между ними.

Господин дайнагон, сменивший на своем долгом веку много личин и имен, зябко поежился, хотя давно уже забыл, что такое мерзнуть по-настоящему. Он не хотел называть вслух то, что тяжелело и округлялось в его груди, потому что тогда пришлось бы сказать «страх». Месяц назад он положился на своих птенцов — и мерзавцы легко расправились с ними. Он учел ошибку и заручился поддержкой горячих молодых людей из клана Тёсю. Не хотите по-хорошему, господа варвары из Канто — будет по-плохому.

В общем и целом господин дайнагон был доволен итогами этих двух дней: магическую защиту Столицы удалось прорвать, гадания указывали на благоприятный исход дела. Императора Комэя не удалось вывезти на гору Хиэй для отречения — что ж, значит, вина за его смерть ляжет на все того же господина Хидзикату. Он, дайнагон Аоки, хотел как лучше — пусть бы пьяница Комэй отрекся и жил столько, сколько позволит Небо, но раз на то пошло…

— Мужланом ты был, — тихо сказал дайнагон, — мужланом и возродился, Райко[54]…

Вода в колодце не степлилась, несмотря ни на жару, ни на пожар. Хидзиката яростно вымывал из волос бинцукэ-абура[55], растаявший под шлемом и натекший уже за пазуху — воплощение всей вязкой сети прогнивших правил, которую он ненавидел.

Поток воды прервался, стукнуло о край колодца ведро. Потом вода полилась снова — но уже не струйкой, а щедрым потоком. Хидзиката выпрямился и откинул с лица мокрые спутанные пряди. Вместо Миуры ведро держал Кондо.

Они посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, сели рядом на колодезный сруб. Как в прежние времена, когда они называли друг друга Тоси и Кат-тян. Хидзиката натянул спущенный с плеч дзюбан прямо на мокрое тело. С чистых наконец-то волос текла вода, приятно холодила спину.