Поль Феваль - Королевские бастарды

– Дети, идите поиграйте в саду. Нам нужно поговорить о делах.

Лишь только за Клеманом и Тильдой закрылась дверь со множеством щелей, ведшая в так называемый сад, женщина шепнула:

– Похоже, он хочет вас видеть. Это он вам свистел. Идемте.

– А где же его рабочий кабинет? – осведомился Добряк Жафрэ, озираясь по сторонам.

Они спустились на первый этаж, и госпожа Кадэ двинулась прямиком к надгробию; подойдя к могильному камню, она постучала по нему ключом, который держала в руке.

– Экие церемонии! – проговорил сердитый голос. – Давай пускай его ко мне, дурища!

Госпожа Кадэ слабыми исхудавшими руками нажала на камень, и он сдвинулся, открыв что-то вроде подпола.

Там, внизу, в полутьме лежал на охапке соломы человек и с недовольным видом попыхивал трубкой.

Его костистое лицо с орлиным носом было гладко выбрито, круглые глаза, похожие на глазки хищной птицы, глядели мрачно и недобро.

– Вот оно как, воробьиный дед! – сказал мужчина с трубкой хрипловатым и вместе с тем странно пронзительным, почти старушечьим голосом. – Обложили меня со всех сторон, задурили голову, да вдобавок я еще и приболел, а тут старуха того и гляди отдаст Богу душу. Смешно, по-твоему? По-моему, нет.

Старуха, словно желая подтвердить, что может в любой момент покинуть сей бренный мир, зашлась в надсадном кашле, прижимая руки к груди.

– А что все-таки случилось, Любимчик? – спросил Жафрэ, дрожа в трех пальто – и, похоже, не от холода.

– Да вот, делал я тут вывеску для могилки нашего полковника – недурное будет произведение, так мне кажется… – ухмыльнулся человек с трубкой. – Работал, стало быть, тихо-мирно, и вдруг заявляется Маргарита с доктором Самюэлем, а тот держит под мышкой какой-то сверток. Еще не зная, в чем дело, я сразу говорю: «Маргарита! Мне лишние неприятности ни к чему!» Но Самюэль разворачивает бумагу, а в ней – сутана, и мне, конечно, становится весело. Ты меня знаешь, я люблю хорошие шутки!..

От улыбки Любимчика кровь стыла в жилах.

– Знаю я ваши шутки… Вам – смех, а кому-то – слезы, – вздохнула больная.

– Нет людей веселее могильщиков, – засмеялся Любимчик. – Озоруем, как воробышки на кладбище. В общем, речь шла о том, чтобы исповедовать старика Морана. Он ведь словно язык проглотил, затаившись у себя в норке на улице Маркаде. Вот я и согласился отправиться к нему в сутане, тем более что Моран, похоже, много чего знал. Полковник ушел в могилу застегнутым на все пуговицы, но пуговицы-то и у него порой терялись, не так ли? Вдобавок он умел завоевывать доверие честных людей. Сколько лет Моран был сторожевым псом господина Боццо на улице Культюр! И я частенько думал: «Судя по всему, Моран мог бы много чего порассказать о том, где лежит добро нашего старичка, и голову даю на отсечение, что этого обнищавшего аристократа придется долго щекотать, прежде чем он объяснит, куда полковник запрятал шкатулку… Ну, ты знаешь, ту самую, с двумя листочками бумаги… А эти документики дорогого стоят, так ведь, воробьиный дед, если знать, как ими распорядиться?

Жафрэ закивал.

– Можно было поставить десять против одного, – продолжал могильщик, – что Моран пожелает исповедаться, как-никак он из благородных и девчонку свою колотил, чтобы она «Отче наш» на латыни вызубрила, так что вряд ли ему хотелось сойти в могилу, не облегчив душу и не покаявшись в грехах. Ну вот, надел я сутану и все остальное, что положено. Неплохой из меня получился священник, а, старуха? Нет, она отвечать не будет, она у нас прямо-таки святоша. Ну, значит, вырядился я и пошел. Что Моран жил хорошо – не скажу, но лекарства у него были и даже врач сидел у постели. Догадайся, кто? Доктор Абель Ленуар!..

Добрейший господин Жафрэ никогда не сквернословил, но при имени «доктор Ленуар» у него вырвалось весьма крепкое выражение.

– Меня могли расколоть в ту же секунду, – продолжал Любимчик, – но, к счастью, доктор был при деле. Я держался как ни в чем не бывало, и он, я уверен, ничего не заподозрил. Зато Моран, крепкий орешек, послал меня подальше, стоило мне заикнуться об исповеди. Но вот что интересно: даже в агонии он повторял одно и то же… Кстати, как зовут его малышку?

– Тильда, – ответил Жафрэ.

– Вот-вот, Тильда, – закивал Любимчик. – Ну так он твердил, как попугай: «Не забудь свою молитву, не забудь свою молитву, не забудь свою молитву…» По-моему, стоит потолковать с малышкой, как считаешь?

– Она здесь, – заметил Жафрэ, – я как раз за ней и приехал.

Любимчик вскочил с соломы.

– По собственному почину? – заинтересовался он.

– Нет, по поручению графини Маргариты, – ответил Жафрэ.

– Вполне может быть, – вступила в разговор госпожа Кадэ, – что господин Моран не захотел тебе исповедаться, поскольку узнал тебя, и доктор Ленуар тоже. А иначе с чего бы к нам на следующий день нагрянула полиция?

Любимчик подмигнул Жафрэ.

– Нет у нас привычки откровенничать со старухами, – проворчал хозяин мастерской. – Я ведь дождался доктора Ленуара и проводил его немного. Думаю, он уже никогда ни на кого не донесет!..

Жест Любимчика не оставлял ни малейшего сомнения в том, какая судьба постигла несчастного Ленуара.

– Вот, значит, почему девчушка прибрела на кладбище одна? – мирно осведомился добрейший Жафрэ.

– Именно, именно, – отозвался камнерез. – Доктору было бы довольно затруднительно присутствовать на чужих похоронах.

И, повернувшись к жене, Любимчик распорядился:

– Малышку сюда! Живо!

Не прошло и минуты, как девочка стояла перед Кадэ.

– Я дам тебе новенькую монетку в десять су, – ласково сказал ей Любимчик, – если ты прочтешь мне свою молитву. Ну начинай, будь умницей!

Тильда бегала во дворе с Клеманом и влетела в дом улыбающаяся и раскрасневшаяся. Но стоило заговорить с ней о молитве, как девочка сразу помрачнела и насупилась.

– Я ее так и не выучила! – жалобно пролепетала она. – Вы меня тоже будете колотить, как папаша Моран?

Ничего другого от Тильды добиться не удалось.

– Жена! – скомандовал раздосадованный Любимчик. – Уведи ее и отправляйся к себе на второй этаж. Я останусь тут со своим добрым приятелем Жафрэ. А ты запри дверь.

Добрый приятель Жафрэ не слишком обрадовался оказанной ему чести, но делать было нечего, и он остался.

Примерно через час он снова вышел на крыльцо – однако в полном одиночестве. Усевшись в фиакр, Жафрэ поехал в сторону Парижа. Тильда осталась у кладбищенского камнереза вместе со своим новым приятелем Клеманом, который уже раз десять спросил ее, почему она не прочитала молитву папаше Кадэ? Он же тоже не знает латыни…

В тот вечер в кафе «Лавочка» на Королевской площади добрейший Жафрэ, которого все считали холостяком или, в крайнем случае, вдовцом, впервые заговорил о своей жене, сообщив, что та намерена вернуться к семейному очагу.