Джон Стэк - Корабль Рима

Аттик не пошевелился, взгляд его оставался враждебным.

— Друг Септимия — друг Девятого легиона, — произнес Марк.

Аттику эти слова показались неискренними, но он пожал протянутую руку центуриона.

— Капитан, говоришь? — окинул его Марк испытующим взглядом. — Что привело тебя и этого сироту из Девятого в наш лагерь?

— Плохие новости, Марк, — произнес Септимий серьезным тоном.

Марк кивком головы указал на стол, вокруг которого собрались младшие офицеры, и все трое сели. Другие центурионы умолкли и посмотрели на них; многие наклонились вперед, чтобы не пропустить новости, от которых так изменилось лицо Септимия.

— Продолжай… — повернулся Марк к Септимию.

— Карфагеняне, — начал тот. — Целый флот, Марк. У северного побережья. Через несколько недель будет полная блокада.

— Милосердный Юпитер… — выдохнул Марк.

Центурион прекрасно понимал важность снабжения — как и все его товарищи. Успех и боевая готовность манипулы в значительной степени зависели от бесперебойного снабжения. Блокада означала отсутствие новых доспехов, оружия, а также еще тысячи простых, но необходимых вещей, без которых невозможно существование боеспособной армии.

— Что мы будем делать? — наконец спросил Марк.

Остальные офицеры молчали, ожидая, пока выскажется самый опытный из них.

— Мы следуем в Рим… — ответил Септимий. — Сопровождаем старшего консула для доклада сенату.

— А легионы?

— Сципион приказал, чтобы армия действовала так, будто ничего не изменилось, — сказал Септимий, вспомнив слова старшего консула, произнесенные на совещании. — Так что Девятый и Второй выступают, как и планировалось.

— Мы-то выступим. — В голосе Марка сквозило раздражение на не подвластные ему силы, угрожавшие благополучию его легиона, его манипулы, его подчиненных. — Но в случае блокады планы скоро изменятся. Нам придется выживать, а не сражаться, охотиться за продовольствием, а не за врагом.

В комнате вновь воцарилась тишина. Все обдумывали этот внезапный поворот судьбы.

— Септимий, — вдруг произнес Марк решительным голосом, — Антоний был мне как отец. Я почитал за честь служить опционом в его манипуле в битве при Беневентуме и с радостью отдал ему долг, сделав тебя своим помощником. Я знаю, что после Агригента у тебя была серьезная причина принять предложенное повышение и перейти в морскую пехоту, и я не сомневаюсь, что ты человек чести — как и твой отец.

Септимий кивнул, вспоминая, какие крепкие узы связывают двух старших офицеров любой манипулы.

— Когда ты был моим опционом, я всегда мог на тебя надеяться — а ты на меня. И теперь я снова на тебя рассчитываю, Септимий. Если блокада будет установлена, ты со своим капитаном должны прорвать ее. Сделай все, что для этого потребуется. Впереди полгода боев, и мне нужно иметь надежный тыл и быть уверенным, что ты не позволишь карфагенянам сковывать нас.

Септимий кивнул, и Марк встал.

— Обещаешь? — потребовал он тоном, каким обычно разговаривает центурион, привыкший командовать ста двадцатью солдатами.

Септимий тоже поднялся.

— Обещаю, центурион. — Рангом они были равны, но он уважал опыт старшего товарища.

Марк перевел взгляд на Аттика, отметив мрачное лицо молодого капитана.

— А ты, грек? Ты будешь сражаться за легионы?

Аттик медленно поднялся и стал рядом с другом.

— Да, — кратко ответил он после секундной паузы.

— Хорошо, — кивнул Марк.

Центурион протянул руку, и Септимий торжественно пожал ее. Аттик, слегка замешкавшись, последовал его примеру, и в уголках губ Марка мелькнула хитрая улыбка.

— Как называется твой корабль? — спросил центурион.

— «Аквила», — гордо выпрямившись, ответил Аттик.

— Доброй охоты, команда «Аквилы», — кивнул Марк.

— Задайте им жару, Волки Девятого, — в тон ему сказал Септимий.

Ощущение прочной связи с легионом придало силу его словам, и на мгновение у центуриона возникло желание вновь оказаться в рядах четвертой манипулы.

Сила и искренность его чувств заставили присутствующих встать — без всякой команды. Септимий и Аттик отдали честь, и все отсалютовали им в ответ… за исключением Марка. На мгновение его взгляд встретился с взглядом Септимия, и тот увидел, как ветеран едва заметно кивнул, подчеркивая значение сказанного. Второй и Девятый легионы. Бык и Волк, отправятся из этого лагеря на поля сражений Сицилии. Два существа, рожденных для битвы, будут отважно сражаться, но их сила зависит от снабжения, без которого они ослабнут и из охотников превратятся в добычу. Теперь их сила зависит от Септимия, и для ее сохранения он готов пожертвовать жизнью: не по велению Республики, а ради своих товарищей-легионеров, таких как Марк.

ГЛАВА 3

Колонна вернулась из лагеря в порт Бролиума примерно за час до заката. Сципион отпустил офицеров «Аквилы», приказав быть готовыми к отплытию на рассвете. Затем направил коня к вилле и стал пробираться по узким извилистым улочкам, все так же пустевшим при его приближении. Через несколько минут он уже спрыгнул на землю во дворе виллы и отпустил охрану.

Старший консул направился в свои покои, где его ждал слуга, нубиец по имени Халил, которого Сципион лично выбирал на невольничьем рынке Рима; раба сопровождали две женщины, державшие свежие полотенца и теплую ароматизированную воду. До того как занять место в сенате, Сципион посвятил себя военной карьере. Знатное происхождение позволило ему получить должность трибуна, а через десять лет, в двадцативосьмилетнем возрасте, честолюбивый и напористый молодой человек уже стал легатом, командиром римского легиона. Он использовал свое высокое положение и семейные связи, чтобы избраться в сенат, и теперь, в свои тридцать пять, Сципион стал старшим консулом, заняв высшую выборную должность Республики.

Сражения, которые он вел в сенате против других честолюбивых граждан Рима, по своему накалу не уступали настоящим битвам, но в них отсутствовал элемент физической опасности, когда приходилось меряться силой с противником. Сципиону не хватало этих ощущений, и он замещал их поединками с бойцами, которых тренировал для арены. Одним из таких бойцов был Халил, высокий, жилистый и мускулистый нубиец, в широко раскрытых и ясных глазах которого мелькал дерзкий огонек, как у человека, который не был рожден рабом, а стал им по воле случая. Сципион добился беспрекословного послушания раба, готового убить по его приказу, но в то же время прекрасно понимал, как опасно держать его у себя дома, поворачиваться к нему спиной, позволять просто приближаться к себе в часы сна. Этот элемент опасности, которого так не хватало в сенате, пьянил Сципиона. Именно жажда острых ощущений была движущей силой его военной карьеры, и она же привела его на поля сражений Сицилии: ему хотелось еще раз оказаться в окружении солдат Рима.