Самуэлла Фингарет - Огонь на ветру

Увидев вошедшего Чахрухадзе, Кузьма поднялся, низко, но сдержанно и с достоинством поклонился.

– Княжий слуга упредил, что гость высказал пожелание рассмотреть Владимирский свод. Работа, однако, не завершена. – Кузьма указал на книгу, раскрытую на подставке, придвинул для гостя резное кресло. – По велению князя Всеволода Юрьевича затеяно свести в единую книгу-свод события, записанные по разным летописям, и расположить в должном порядке, какое за каким следовало. Прежде чем свод пополнить, я рассказ одного летописца сверяю с тем, как о том же другая летопись повествует. Сверку делаю, чтобы правду не обойти, по кривой дорожке не углубиться.

– На многие годы, должно быть, рассчитан великий труд.

– Что я не успею, выученики довершат.

– Вернее сказать – продолжат. История народа, как и сам народ, никогда не придёт к завершению.

Чахрухадзе занял предложенное кресло, не спеша, с удовольствием тронул желтоватый с ворсинками лист пергамента, перевернул несколько страниц. Перед глазами потянулись ровные строки чётких, чуть угловатых букв, схожих с греческими. Как военачальники впереди полков, торжественную поступь абзацев открывали большие красные буквицы в венке из трав и цветов. Книга была лицевая, снабжённая цветными рисунками – миниатюрами с изображением лиц, принимавших участие в действии. Быстрые, подвижные фигурки разрывали мерный бег строк. Мчались кони, взмахивали мечами всадники, трубачи, уперев руку в бедро, трубили в длинные трубы, охотники натягивали тугие луки, стремглав убегали звери. Внезапно всё замирало. Возникал величавый храм или ступенчатый трон с недвижно сидевшим властителем.

– Князь Андрей Юрьевич Боголюбский, великий государь, возвеличивший Владимир, – сказал Кузьма. Он увидел, что взгляд гостя задержался на странице, где шло повествование о возвышении Владимира. Миниатюра изображала Андрея Юрьевича в великий для него час. Князь восседал на троне торжественно и неподвижно. С плеч ниспадала мантия, скреплённая возле ворота драгоценной застёжкой. В руке был зажат вознесённый вверх меч – знак княжьей власти и неодолимого могущества.

– Отъезд младшего сына Андрея Юрьевича на княжение в Новгород, – пояснил Кузьма содержание следующего рисунка.

– Князя Гиорги, первого мужа царицы Тамар?

– На Руси его зовут Юрием, как деда звали.

Разговоров о князе Гиорги на сегодняшний день Чахрухадзе хватило с избытком. Он откинул назад десять или более страниц. Увидел женщину, склонившуюся над гробом. Женщина плакала. Маленький беглый рисунок передал неутешную скорбь с такой выразительностью, что казалось, даже складки просторного одеяния струятся наподобие слёз.

– Чьей вдовьей печалью наполнил летописец страницу?

– Безвременно скончался князь Изяслав Мстиславович, двоюродный дядя Юрия, Гиорги, по-вашему. Смерть в одночасье случилась, никто не ждал. У гроба рыдает супруга князя, царевна Русудан из Обез.[5] Года в жёнах не проходила, как оказалась вдовой. Неутешным, сказывали, было её горе.

– Русудан, тётка царицы Тамар? – спросил Чахрухадзе.

– О ней речь.

– Не может быть. Всем известно, что царица Русудан была супругой хорасанского владыки.

– Выходит, что по второму разу в Хорасан замуж выдали. – Кузьма отыскал на странице нужные строки, переложил про себя на греческий, вслух произнёс:

– Князь Изяслав Мстиславович взял из Обез в жёны себе царёву дочь. Год указан тысяча сто пятьдесят четвёртый.

– В тот год я только родился, помнить не мог.

– Память книжья прочней человеческой. Записанное – вечно живёт. Однако я слышал, что гость любопытствует разузнать о походе Игоря Новгород-Северского. В тысяча сто восемьдесят пятом году был поход.

Кузьма раскрыл летописный свод на последних исписанных страницах, далее следовали незаполненные листы.

– Это – князь Игорь, – указал на рисунок Кузьма. – Он на коне и ранен в левую руку. Стрелы мечет брат его Всеволод. «Яр туром» его называют за безудержную отвагу. Но не буду сбивать тебя с чувства словами. Смотри.

Летучие чёрные линии и разноцветные пятна – красные, зелёные, жёлтые – складывались в фигуры воинов, одержимых битвой. Сражались пешие, бились и на конях. Над головами реяли стяги: русские с крестом, половецкие с рогатым полумесяцем. Копья молниями прорезали желтоватую поверхность листа, стрелы висели чёрными тучами. Быстрые сцены, словно увиденные на скаку, следовали одна за другой и собирались в единое действо. Длился бой, смертный, жестокий. Чахрухадзе стало казаться, что можно расслышать лязг мечей, вскрики раненых, треск ломавшихся копий. Но вот и последний рисунок. Он отличен от остальных. На прежних действие происходило, на этом к действию лишь готовились. Два знатных воина собрались вскочить на коней. Один ухватил лошадь за холку, другой вдел ногу в левое стремя. Правое поддерживал коленопреклонённый оруженосец и, что удивительно, не столько оказывал помощь своему господину, сколько стремился привлечь внимание к стременам.

– После того как князей неудача постигла, в тот же год ударил по струнам вещий воин-песнотворец, и услышала его Русь.

Кузьма указал узловатым пальцем на рисованные стремена:

– Великой храбростью отличались воины княжьих дружин.

Под трубами повиты,под шлемами взлелеяны,с конца копья вскормлены,пути им ведомы,овраги им знаемы,луки у них натянуты,колчаны отворены,сабли изострены.[6]

Песенные строки Кузьма проговорил по-русски. Слов понять Чахрухадзе не мог. Но звуковой лад он расслышал.

Движение строк напомнило мерную рысь: скачет отряд, тешатся всадники удалой, воинской песней.

– Одно плохо, – по-гречески продолжил Кузьма. – Захотели Игорь и брат его Всеволод помериться силами с половецким войском в особицу, не созвав остальных. Возжелали князья дойти до края степей, зачерпнуть шеломами воду из Дона. В одиночку идти – общее дело порушить, полки, как скошенную траву, под копыта вражьей конницы положить. Так и вышло. В первом бою князья победили. По второму разу возле реки Каялы сошлись. Половцев собралось видимо-невидимо. Тьма. Перед несметной ратью одним, без подмоги, как устоять?

С раннего утра до вечера,с вечера до света летят стрелы калёные,гремят сабли о шлемы,трещат копья булатныев поле незнаемом,среди земли Половецкой.

Чёрная земля под копытами костьми была засеяна и кровью полита: горем взошли они по Русской земле.

Однако неладное произошло, – спохватился Кузьма. – Я в увлечении заговорил на языке гостю чужом.