Михаил Шевердин - Перешагни бездну

—  Вознесем  хвалу  великодушию и  доблести,  гостеприимству и скромности,    вceмогуществу    и    рассудительности    повелителя мира!

Створки резных дверей заскрипели, застонали на петлях, и сразу же неприятно защемило в груди. Всегда все двери в Кала-и-Фатту смазывались смесью курдючного сала с кунжутным мас­лом. Алимхан жестоко наказывал слуг за скрип дверных петель.

Сейчас стонущий скрип говорил: порядок во дворце порасстроился.

Из спальни пахнуло тяжелым запахом, прослоенным струйками приторных восточных ароматов и густых духов.

В сумраке спальни Бадма и Сахиб Джелял не сразу различи­ли лежащую на горе ваших тюфячков похожую на призрак фи­гуру эмира. Он не повернул бледного, мелового лица к вошедшим в остановиошимся взглядом смотрел на расписные болоры потолка.

—  Заболел я... — со стоном пожаловался Алимхан.

—  Вас предупреждали: ядовитые соки распространились в теле,— заговорил нарочито резко Бадма. — Вы не соблюдаете пред­писанной диеты. Смотрите, у вас раздулись щеки и губы, они вот-вот загниют! Это заболевание — «банлык». Следствие кровоизлияний под кожу. Отсюда опухоль тела.

— Заболел!.. Заболел!.. — тосковал Алимхан.

—  Ослушавшийся погибнет! — не присаживаясь, протянул Сахиб Джелял так грозно, что испуганно скосившему глаза Алимханy он показался ангелом Джебранлом. Высоченный, во всем чер­ном, с белой чалмой под потолком, с горящими глазами, со своей нпутизющей трепет бородой Сахиб Джелял вызывал предчувствие неотвратимой беды, а тут еще такие слова...

—  Что, что? Ох, друг Джелял, что хочешь сказать? Угрожа­ешь... дерзишь, страшно... не уважаешь...

—  Пророки не разделяли сыновей человеческих па людей и... эмиров. Все равны, все смертны!    Дерзость    в советах государям дороже   мудрости, — звучал   голос Сахиба Джеляла. — Говорил нам доктор Бадма: «Наступило время сидеть   и не шевелиться, предаваться благочестивым занятиям, отказаться от суеты на­слаждений».

—  Я болен... нуждаюсь в лекарствах... Кричишь на меня, как… на... на...

Ои не мог подобрать слово и всхлнпнул... Вкрадчиво заговорил Бадма:

—  Наш друг    Сахнб Джелял прав.    Пока мы отсутствовали, в вашем здоровье произошли нежелательные перемены. Вы забы­ли диету, и всего более вас истощили посещения эндеруна.

—  Я болен... Лечение... необходимо отличное... Золото внутрь... Золото в мазях... Золото, чудодейственные лекарства... Назидания оставьте себе...

Алимхан капризничал, раздражался все больше.

—  Лег-со!    Пора поразмыслить о бренности    жизненного су­ществования,— задумчиво произнес  Бадма и по-тибетски сложил руки на груди.

—  Что?.. Что?..

Эмир сразу обессилел. Ои давно уже подозревал — надвигает­ся неизбежное, понимал, что болен и болел тяжело. Но и в болез­нях он выделял себя из простых смертных. «Прикажу,— думал он,— и врачи исцелят мой совершенный организм». Лечиться он принимался уже не раз, обращался к мировым знаменитостям. Однако при малейшем облегчении забрасывал лекарства, нару­шал диету, запреты. Всё чаще он не находил радости в привычных наслаждениях. Теперь даже курение индийского самого высоко­сортного гашиша не доставляло ему удовольствия, а лишь истощало его силы.

Всё чаще его лица касалось дыхание могилы. По ночам он ле­жал в забытьи, сон не шёл к нему, мысль рвалась, сердце пухло, не умещалось в груди. Он выдумывал дела, занятия, развлечения. И они не вызывали в нем интереса. Всё чаще из ночи в ночь ду­шил кашмар. Один и тот же.

Из тьмы смотрит глаз... вырванный глаз... тот... Кошмар вызы­вал слабость... Еще в молодости он слышал: когда ты окажешься слабым с женщиной, тебе — смерть.

Кто говорит о слабости? Слова молоточком отдаются в мозгу.

Говорил темноликий Бадма, придворный врач. Слово Бадмы— веское слово.

Эмиру делается всё хуже. Он мечется на одеялах. Все внут­ренности ему сводит судорога.

—  Разврат, гашиш    и похлебка из целого    барана    ведут по крутой тропе в могилу. Медицинские целительные снадобий ваша натура не принимает,— говорит    деревянным    тоном Бадма.    Но сколько угрозы в его словах. — Предупреждаю и еще раз преду­преждаю. И золото бессильно.

—  Одно слово... Есть надежда?.. Спасайте... У меня целое го­сударство... казна... — лепечет Алимхан  и сам пугается.  Голосок у него тихий, писклявый,

«Что со мной сделала вертушка, девчонка из Бадахшана... она умеет показать красоту своего тела. Придется отпустить её. Ото­слать её, что ли. Наградить и отослать в Бадахшан, к себе».

Он не замечал, что временами впадает в бред.

—  Ханы мангыты... на смертном одре повелели  верным слу­гам... стада угнать в пустыню. Пусть подыхают...    Никому не до­станутся... Начальник Дверей, сюда! Эй ты, уничтожь стада... ни одной овцы чтобы    не досталось Бош-хатын! Не посмеет черная карга смеяться надо мной. Я повелитель... Я эмир, буду сидеть в раю, любоваться своими барашками... На-ка, выкуси!

Бадма покачал головой:

—  Начнем лечиться, ваше высочество...  Одно скажу: вас не ждет после смерти перевоплощение в чистый образ «чатисимари», и с вами не произойдет никогда   двадцать одно перерождение в различных формах существования. Для этого надлежит сначала познать истину...

Но эмир понял странные слова тибетского доктора по-своему и оживился:

—  Двадцать одно...  Вот как?.. Прочитай, доктор... двадцать одно заклинание   над бараньими побелевшими костями... Два­дцать одну жизнь дадут... Если надо быть язычником, чтоб была загробная жизнь, согласен.

Лицо Бадмы ничего не отразило. Он лишь взглянул на Сахиба Джеляла.

—  Постичь истину? О, для этого надлежит пройти искусы! Ва­шего здоровья не хватит... Начнем же лечение.

Снова скрипнула дверь, тоскливо, нудно. В михманхану прыг­нула по-кошачьи — трудно подобрать другое слово — молоденькая женщина, похожая на девочку. Длинные косы-змея небрежно струились меж блесток ожерелий на груди. Волосы венчала ска­зочная диадема... Вообще женщина походила во всем на пери из сказки, если бы не грубоватость черт вообще-то приятного и да­же красивого лица.-

Раздался её проникновенный хрипловатый голос:

—   Вороны! Воронье собирается на падаль.

—  А-а! Рсзван,— сухо сказал Бадма.—Вот и причина болез­ни вашей, господин эмир. Тебе, Резван, сюда нельзя.

Глаза бадахшанки потемнели от злобы. «У неё во взгляде си­ла, — мысленно усмехнулся доктор, — жуть берёт, когда она смот­рит. Алимхана она взяла не красотой, а змеиным взглядом».

Звеня ожерельями, Резван метнулась к ложу и тонкими, в кольцах, пальчиками повернула за бороду голову эмира лицом к себе.