Александр Ильченко - Козацкому роду нет переводу, или Мамай и Огонь-Молодица

— Да уж не иначе!

— Могущественный владелец села Стародупка?

— Ага.

— Так то про вас идет слава по обоим берегам Днепра?

— Вот-вот! — выпятил пузо пан полковой обозный: гнев его помаленьку утихал.

— Я слыхала про вас давно уже. Далеко от сих мест слыхала, пригожий мой паночек…

— Отколе ж ты прибыла в наш славный город? — спросил пан обозный, а Настя-Дарипа ответила песней:

Гуцулка мя породила,Гуцулка мя мати,—Як не візьму гуцулочки,Не буду жонатий…

— Золото, а не молодица! — сказал, просыпаясь, пьяненький с горя Саливон Глек.

— Что ты сказал? — вдруг встревожился обозный.

— Клад, а не бабочка! — повторил, еще крепче хмелея, старый гончар.

— Что ты сказал? Повтори!

— Клад…

— Ты сказал… ты сказал… клад?! — дрожащим тихим голосом переспросил Пампушка.

— Ага… так-таки и сказал: клад!

— Ты что-нибудь такое… про нее… знаешь? — шепотом и заикаясь, как гетман Однокрыл, спросил Куча. — Ты что-то про нее знаешь, пане Саливон? Ну, скажи! Про эту новую шинкарочку… что-то знаешь?

— Впервые вижу сию весьма пригожую молодицу, — отвечал Саливон Глек.

— Ты от меня лучше не таись. Говори!

— Как перед богом!

— Мне… мне ты можешь во всем признаться. Ведь мы с тобой, старый мой дружище…

— Чего тебе от меня надобно? — удивился гончар.

— Скажи: ты чего это ляпнул, что шинкарочка — клад?

— Ты же сам видишь, как она хороша!

— Ну и что? — не отставал Пампушка.

— Вот тебе и клад!

— Постой-ка, постой! Ого! — зачастил пан Куча. — Ты, гончар, полагаешь, что сия бабочка — не так себе просто…

— А что?

— Я уже смекнул: сколько дукачей в ее монисте?! Вся в золоте! На каждом пальце — перстни! В ушах — серьги! На стойке, вокруг нее — куча червончиков?! Догадываюсь! Вся она в золоте?! Разумею! Клад! Вышел из-под земли и сам дается в руки.

— Страшно в таком деле ошибиться.

— В чем ошибиться?

— А что… коли мы зря это на шинкарку подумали? Что, коли она — вовсе и не клад?

— Ну какой же ты, Саливон: то клад, то не клад! Сам же только что сказал, что молодица — клад. Говорил? Говорил!

— Тьфу на твою голову! — рассердился Глек и встал, чтоб идти домой, ибо и так его ожидала уже добрая у Лукии проборка. — Будь здоров!

— Иди здоров! — сгоряча бросил пан обозный, но, опомнившись, схватил гончара за рукав. — Ты же сказал мне, что молодица — клад? Сказал иль не сказал?

— Сказал, сказал! Отвяжись…

— Ну вот! Говорил, что клад? А кто ж не знает, что запорожские клады, когда кончается заклятье, выходят из-под земли и оборачиваются…

— Чем оборачиваются?

— Чем вздумается нечистой силе.

— О?!

— Который — собакой прикинется. А который…

— Знаю, слыхал!

— В одном селе… в ночь под Христово воскресенье… когда все ушли в церковь… к старой бабке, что осталась дома одна, входит будто бы парубок, да и просит поесть. «Что ж я тебе дам под велик день! Постного ничего уже не осталось». — «Да чего хочешь, того и дай!» Вот баба к догадалась, что то клад вошел парубком! Схватила она кочергу да по спине его — трах!.. И как посыпались из него дукачики…

— И про то я уже слыхал…

Но угомонить Пампушку было невозможно.

Схватив цехмистра за рукав, он вел свое:

— А то, вишь, идет как-то дядько. Ан перед ним — корова. «Откуда это, думает, взялась корова?» Прямо не по себе ему стало, что корова будто из-под земли выросла. «А может, думает, то мне грошики господь посылает?»— да корову дрючком! И как посыпались дукачики… матинка моя!..

Когда уже стало невтерпеж, гончар молвил:

— Прощай! Поди да выспись.

— Ты же сам сказал… и я думаю, что это нам с тобою господь бог посылает…

— Отчего так решил?

— Пора бы уж! У меня с паном богом, видишь ли, свои счеты! — И Демид Пампушка подумал про воз ладана, сожженного в степи. — Вот я и полагаю, то мне сам бог послал сию шинкарку, сей пригоженький клад, сии денежки…

— Ты что надумал? — испугался цехмистр гончаров. — Этакую славную молодичку — да дрючком?

— Да ты ж видел — сколько на ней дукачей? Сверху — столько золота. А сколько же внутри? Подумай сам? Дукачи — то ж вернейшая примета!

— Чего ж тебе от меня надо?

— Ничего бы и не надо! Я и без тебя управился бы, чтоб не делиться. Да… коли уж так неладно вышло, что и ты обо всем догадался, так помоги мне взять.

— Огонь-Молодицу?

— Клад! Только ни слова Оникию Бевзю, чтоб не пришлось и с ним делиться! А когда мы с тобою возьмем-таки…

— Придется огреть?

— Дрючком.

— А если она… если не клад? Если то просто молодица? Что тогда?

— Неужто в толк не возьмешь: никто у нас той шинкарки прежде не видал? Не видал!

— А ведь правда!

— То-то же! А коли не хочешь, попробую сам.

— Когда же?

— Нынче ночью. Только никому — ни слова!

И они, озираясь, вышли из шинка.

Верный Оникий Бевзь поджидал своего пана у таратайки.

— Садись-ка, Глек, подвезу, — бросил цехмистру Куча.

— Я пешком: ведь недалеко!

— Все одно: ходить пешком негоже.

— Почему бы?

— А потому, что ты — голова над гончарами города Мирослава. И вдруг — пёхом?!

— Я все-таки пойду…

— Так не жди никакого почтения.

— От кого почтения?

— От гончаров твоих. От меня почтения. От всех! Какое уж почтение пешему? — И велел Оникию Бевзю — Погоняй!

Тот хлестнул коней.

А когда тронули, заплечных дел мастер в сердцах сказал пану обозному:

— Копал с вами целехонький день! А что имею? — и заговорил с досадой — И почему это бог не дает мне всего, что мне нужно? А вот вам — полной пригоршней! Хоть вы и старый да грешный: людей и бога обманываете, бедных обижаете! А я же молод, умен, пригож, а нет ни шиша?!

— Не гневи бога, парубче.

— Еще с вами черти меня связали! — правя лошадьми, продолжал Бевзь. — А что я получу за все усердие?

— Найдем клад, получишь денежки. А не найдем, научишься у меня чему доброму. Наберешься ума-разума. На человека станешь похож! Неужто твоя голова сего никак не осилит?

— Все, что к выгоде, моя голова всегда осилит! — И он люто хлестнул лошадей.

А когда подкатили к железной кованой ограде, к собственным его воротам, пан Куча вдруг приказал:

— Сворачивай во двор! Да поживее! — и чуть не застонал, ибо отравленные кислички, оставшиеся после известного дела у егозы Марьяны, уже давали себя знать.

— Чего это вам так приспичило?