Михаил Шевердин - Перешагни бездну

—  Не смейтесь, госпожа. Где Моника? Она мне нужна столько же... э... сколько и вы. Без неё, без её подписи...

Бош-хатын заважничала:

—  Помните, господин Молиар или Как Вас Там, вы мне, пове­лительнице, уже   посмели задавать вопросы   про эту дочь греха. И тогда я вам сказала: «Не знаю!» И тогда я взаправду не знала.

—  А теперь? Умоляю!

—  Посмотрите на него! Как она его распалила своими рыжи­ми волосами.

—  Где же? — Он сдерживался.    Он не хотел раздражать эту сварливую толстую бабу.— Где девушка?

—  Она в Мастудже.

—  Это еще где?

—  Мастудж — в индийских пределах, в Индийском  Бадахшане. Туда повезли дочь греха. И она скоро приедет туда.

—  Кто повёз? — голос Молиара сорвался.— Кто повез Мони­ку-ой в Мастудж? Скажете   вы наконец! — Молиар   не замечал, что разговаривает с повелительницей   неподобающим   тоном. Не заметила этого и Бош-хатын. Она захихикала:

—  Ага Хан решил! Ага Хан объявил дочь греха своей невес­той и подарил ей Бадахшан со всеми бадахшанскими язычниками и исмаилитами.

Немало самообладания понадобилось Молиару, чтобы не вы­дать своего оживления. Наконец-то он узнал, где Моника. Значит, все-таки Ага Хан приводит свой план в исполнение.

Тогда в Женеве Молиар только хотел увезти Монику, но не успел. В этом он мог винить самого себя. Возврат к европейскому образу жизни ошеломил его. Он не удержался от соблазнов: не вылезал из ресторанов и баров, не брезговал и притонами. Раз­влечения, приемы, банкеты почти не оставляли ему времени для дел. Он был в угаре. Он не мог удержаться, потому что деньги, полученные от Бош-хатын, да и собственные немалые средства, предусмотрительно вложенные им до революции в один из швей­царских банков, открыли ему двери не только в респектабельные салоны, но и в разнузданные ночные клубы Женевы.

Да и «высокая миссия» госпожи эмирши потребовала немало времени на преодоление бесчисленных инстанций и рогаток, что­бы получить доступ к сейфам.

А когда он спохватился, оказалось, что Моники уже в Женеве нет. В отчаянии он кинулся в отель «Сплэидид».

Мистер Эбенезер пригрозил заявить в полицию, и сделалось ясно, что воспитатели Моники ни при чем. Они сами ничего не знали. Лорд Кашенден искренне расстроился, когда ему сообщи­ли, что девушка исчезла. Лорд все приготовил к «эффектному спектаклю», по его выражению. «Принцесса на заседании Лиги Наций в роли жертвы Коминтерна. Чего еще желать!»

Лорд долго не мог успокоиться — упущен такой удобный слу­чай — нанести еще один удар по престижу Москвы в странах Востока! Какой пропал удачный повод привлечь к Туркестану внимание всего мира!

Нет, Молиар напрасно подозревал англичан. Приходилось искать в другом месте. Усман Ходжа, Чокаев и прочие среднеази­атские националисты отпали тоже очень скоро. Белогвардейцы ге­нерала Миллера — тоже. Оставался Ага Хан с его опереточной таинственностью и склонностью к дешевым эффектам.

Большого труда стоило Молиару узнать в Марселе,— обош­лось это во много тысяч франков,— что некая «невеста» Ага Хана в каюте «люкс» океанского лайнера в сопровождении целой сви­ты отплыла в Бомбей. Молиар поспешил вслед. Ему удалось проникнуть во дворец Хасанабад, но там его наивно обманули: лю­безно приняли десять гиней и сообщили: «Их сиятельство невеста Живого Бога соизволила выехать в Кала-и-Фатту на свидание со своим царственным родителем». Это была заведомая ложь, но Молиару ничего не оставалось делать, как поверить.

Лихорадка поиска овладела им. Он не ждал и часа и бросил­ся в первый же пассажирский поезд, уходивший на север. В Пешавере у него хватило времени и пронырливости, чтобы прове­рить, на всякий случай, что Моники в бунгало мистера Эбенезера нет. Недаром Молнар носил прозвище Открой Дверь. Перед ним действительно распахивались все двери. И не столько он всегда действовал «всадниками святого Георгия», сколько своим неисто­щимым на слова языком и неудержимым краснобайством.

Отряхнув с подошв своих пыль пешаверских улиц, Молиар уехал вместе с возвращавшимся в Кала-и-Фатту посольством Са­хиба Джеляла. Он явился в Кала-и-Фатту старым знакомым, сво­им человеком. Внешне он сохранил благодушие. Вкрадчииаи улыбка не сходила с его губ. Но в груди у него все кипело.

При дворе эмира и госпожи Бош-хатын он мог ожидать чего угодно. Он понимал, что в Кала-и-Фатту Моника подвергнется большой опасности.

И, наконец, он теперь узнал у Бош-хатын, где Моника. Хитро­умием отличалась эмирша, но в европейских законах разбиралась слабо, и Молиару ничего не стоило провести её. Она не знала, что к доверенностям Молнар приплел дочь Алимхана в последнюю минуту, по наитию.    Подписи   девушки, конечно, не требовалось.

Ужасно обрадовалась Бош-хатын доверенности. Кончилась многолетняя тяжба. Эмирское золото теперь поплывет ей в руки. Она могла торжествовать: с помощью великого хитреца одержан верх над старой соперницей.— француженкой, удовлетворено чувство самолюбия. Открыт доступ к сокровищам. Конечно, мень-ше всего она собиралась и собирается отдавать их Москве.

Усевшись поудобнее на своих подушках, Бош-хатын благо­склонно поглядывала на Молиара и даже посмеивалась над его кургузым фраком и тесными, в обтяжку, брючками, которые так: нелепо и конфузно выглядят, когда человек вынужден сидеть на ковре по-турецки. Посмеивалась она и мечтала, как получше уп­равиться с богатствами, давшимися ей в руки. Но мозги её уси­ленно работали в одном лишь направлении. Больше! Чтобы боль­ше досталось ей!

—  А   подпись   той?    Принцессы?    Чумазки-уголыцицы, а? — встрепенулась Бош-хатын.

—  Что же, надо ехать в этот... как его... Мастудж. Надо найти её высочество,— протянул задумчиво Молиар.

—  Поезжайте!

—  Хорошо, поеду.

—  Чего вы мотаете башкой?

—  Думаю о дороге. Горы, перевалы.

—  Ну!

—  Надо ехать. А горы со льдом и снегом. А перевалы высокие. Надо коня купить. Надо седло, уздечу. Конюха надо нанять.

—  Ну!

Вместо ответа Молиар поднял руку и потер палец о палец. Забавно он выглядел в своем фраке, толстый, расплывшийся, вы­пирающий из одежды, типичный базарный купчик, нарядиошийся джентльменом. Подмигивал   и улыбался   он хитро и старательно.

—  Сколько? — спросила  Бош-хатын.  Она  удивлялась.  У Молиара, как выяснилось, полно денег, а он еще торгуется.

—  Пятьсот гиней.

—  Ф-фу,— возмутилась Бош-хатын.— А сто?

Молиар показал фигу. Ну уж совершенно недопустимо вести себя так в присутствии самой эмирши. Но она ничуть не обиделась.

—  Двести!

—  Нечего время терять. Конь без ячменя не одолеет перева­ла. Пятьсот!