Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 1

— Вот это мне по душе, — ответил кардинал. — Скорее же в лабораторию.

— Будьте любезны следовать за мной, ваше высокопреосвященство.

— Идемте.

59. ЗОЛОТО

Кардинал де Роган и Бальзамо поднялись по узкой лестнице, ведшей параллельно главной в гостиные второго этажа; там Бальзамо отпер дверь, помещавшуюся под аркой, и кардинал решительно вступил в открывшийся его глазам темный коридор. Бальзамо затворил дверь. Услышав стук двери, кардинал в некотором волнении оглянулся.

— Вот мы и на месте, ваше высокопреосвященство, — проговорил Бальзамо. — Нам осталось лишь открыть, а потом закрыть за собою вот эту последнюю дверь. Не удивляйтесь ее странному скрипу, она железная.

Вздрогнувший от стука первой двери кардинал был рад, что теперь его предупредили вовремя: скрип петель и скрежет ключа в замке заставили бы напрячься и менее чувствительные нервы, чем у него. Спустившись на три ступеньки, он вошел.

Просторная комната с голыми потолочными балками, огромная лампа с абажуром, множество книг, разнообразные химические и физические приборы — вот первое, что бросалось в глаза в этом помещении. Через несколько секунд кардинал почувствовал, что ему трудно дышать.

— В чем дело? — спросил он. — Здесь душно, с меня градом льет пот. А это что за шум?

— Вот в чем причина, как сказал Шекспир[148], монсеньер, — отозвался Бальзамо, отдернув асбестовую занавеску, за которой находился громадный кирпичный очаг; в центре его, словно глаза льва во мраке, светились два отверстия. Этот очаг занимал середину второй комнаты, вдвое просторнее первой; принц не заметил ее за асбестовой занавеской.

— Ох, здесь страшновато, — попятившись, заметил принц.

— Это очаг, ваше высокопреосвященство.

— Я понимаю. Но поскольку вы цитировали Шекспира, я процитирую Мольера: «Бывает очаг и очаг». У этого вид совершенно дьявольский, и запах из него мне не нравится. Что там у вас варится?

— То, о чем вы просили, ваше высокопреосвященство.

— В самом деле?

— Разумеется. Надеюсь, ваше высокопреосвященство одобрит образчик моего умения. Я собирался взяться за работу лишь завтра вечером, так как вы, монсеньер, намеревались навестить меня послезавтра, но ваши планы изменились, и я, как только увидел вас едущим на улицу Сен-Клод, сразу разжег очаг и приготовил смесь. Она уже кипит: через десять минут вы получите ваше золото.

— Как! Тигли уже в очаге?

— Через десять минут у нас будет золото — такое же чистое, как в венецианских цехинах и тосканских флоринах.

— Увидим — если, конечно, что-нибудь можно будет увидеть.

— Безусловно, только нам следует принять необходимые меры предосторожности.

— Какие же?

— Прикройте лицо этой маской со стеклами для глаз, иначе пламя может повредить вам зрение — настолько оно жаркое.

— Черт возьми, будем осторожны! Я буду держать маску у глаз и не расстанусь с нею даже за сто тысяч экю, что вы мне пообещали.

— Надеюсь, монсеньер, ведь глаза у вашего высокопреосвященства красивы и умны.

Комплимент отнюдь не прогневал принца, который очень ревниво относился к своей внешности.

— Стало быть, вы говорите, что мы увидим золото? — переспросил он, прилаживая маску.

— Надеюсь, монсеньер.

— На сто тысяч экю?

— Да, монсеньер, быть может, немного больше, потому что смесь я сделал очень насыщенную.

— Вы и в самом деле благородный чародей, — проронил принц, сердце которого радостно забилось.

— Но не столь благородный, сколь ваше высокопреосвященство, соблаговолившее похвалить меня. Теперь, монсеньер, извольте немного посторониться, я сниму с тиглей крышку.

Бальзамо надел короткую асбестовую рубаху, крепкой рукою взял железные щипцы и поднял раскаленную докрасна крышку; под ней стояли четыре тигля одинаковой формы. В одних смесь была ярко-красной, в других — светлее, но еще отливавшая пурпуром.

— Вот и золото! — промолвил прелат вполголоса, словно боясь громким разговором нарушить совершающееся перед ним таинство.

— Да, ваше высокопреосвященство. Эти тигли разогреты неравномерно: одни были в огне двенадцать часов, другие одиннадцать. Смесь — этот секрет я раскрываю вам как другу науки — превращается в нужное вещество только в момент кипения. Но как вы можете наблюдать, монсеньер, первый тигель уже посветлел: вещество готово, пора его переливать. Соблаговолите посторониться, ваше высокопреосвященство.

Принц выполнил просьбу четко, словно солдат, который услышал приказ начальника. Отбросив щипцы, уже нагревшиеся от соприкосновения с раскаленной крышкой тигля, Бальзамо подвез к очагу нечто вроде наковальни на колесиках, на которой в специальных углублениях были установлены восемь цилиндрических форм средней вместимости.

— Что это, дорогой чародей? — спросил принц.

— Это, монсеньер, обычные литейные формы, куда я буду отливать ваши слитки.

— Ах, вот оно что, — отозвался принц и удвоил внимание.

Бальзамо разложил на полу в виде валика белые льняные очески.

Встав между наковальней и очагом, он открыл толстую книгу, с палочкой в руке прочитал заклинание и взял в руки гигантские щипцы, которыми можно было охватить тигель.

— Золото получится превосходное, монсеньер, самого лучшего качества.

— Как! Вы собираетесь вытащить этот горшок из огня? — изумился принц.

— Да, монсеньер, тигель весит пятьдесят фунтов. Уверяю вас, мало кто из литейщиков обладает моей силой и ловкостью, так что ничего не бойтесь.

— И все же, вдруг тигель лопнет…

— Такое случилось со мной лишь однажды, ваше высокопреосвященство: это было в тысяча триста девяносто девятом году, когда я проводил опыт вместе с Никола Фламелем[149], в его доме на улице Писцов, подле часовни Сен-Жак-ла-Бушери. Бедняга Фламель чуть было не лишился жизни, а я потерял двадцать семь мерок вещества, более ценного, чем золото.

— Какого черта вы мне тут плетете, магистр?

— Это правда.

— Выходит, вы занимались важной работой в тысяча триста девяносто девятом году?

— Да, монсеньер.

— С Никола Фламелем?

— Да, с Никола Фламелем. Мы с ним открыли секрет лет за пятьдесят или шестьдесят до этого, работая с Пьером Добрым в городе Нола. Он закрыл тигель недостаточно быстро, и я из-за испарений больше чем на десять лет лишился правого глаза.

— Вы работали с Пьером Добрым?

— Да, с тем самым, который сочинил знаменитый трактат «Margarita pretiosa»[150]. Вы, разумеется, его знаете?

— Да, он датируется тысяча триста тридцатым годом.