Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

Филипп прекратил расспросы, наступила тишина.

— Продолжайте же, — заговорил Бальзамо, — ваш брат желает знать все — пусть так и будет. Что сделал граф, когда узнал все, что хотел?

— Он исчез.

— И оставил вас в саду? — спросил Филипп.

— Да.

— А что тогда сделали вы?

— Когда он ушел, исчезла и сила, благодаря которой я держалась на ногах, и я упала.

— Вы потеряли сознание?

— Нет, я спала, но очень глубоким сном.

— Вы можете вспомнить, что случилось с вами, пока вы спали?

— Попробую.

— Ну так что же?

— Из кустов вышел человек, взял меня на руки и понес.

— Куда?

— Сюда, ко мне в комнату.

— Скажите, вы видите этого человека?

— Погодите-ка… Да… Вижу… Ах! — с недовольством и отвращением воскликнула Андреа. — Да это же опять Жильбер!

— Жильбер?

— Да.

— Что он сделал?

— Положил меня на кушетку.

— Дальше?

— Подождите.

— Смотрите, смотрите, — приказал Бальзамо, — я хочу, чтобы вы видели.

— Он прислушивается… идет в соседнюю комнату… отпрянул, — словно испугался чего-то… спрятался в каморку Николь… О, Боже! Боже!

— В чем дело?

— Появляется другой человек, а я не могу встать, защитить себя, закричать, я сплю!

— Кто этот человек?

— Нет, брат, я не смею…

Сильнейшее страдание исказило лицо Андреа.

— Говорите, кто этот человек, — приказал Бальзамо, — я так хочу!

— Король, — прошептала Андреа, — это король.

Филипп вздрогнул.

— Вот как, — пробормотал Бальзамо. — Этого-то я и опасался.

— Он подходит ко мне, — продолжала Андреа, — заговаривает со мною, обнимает, целует. О Боже, брат!

На глаза Филиппа навернулись слезы, а его ладонь крепко сжала эфес шпаги, подаренной Бальзамо.

— Говорите! Говорите же! — повелительно приказал граф.

— О, какое счастье! Он отчего-то растерялся… замер… смотрит на меня… он испугался… бежал! Андреа спасена!

Прерывисто дыша, Филипп внимал каждому слову сестры.

— Спасена… Андреа спасена… — машинально повторил он.

— Погоди, брат, погоди!

И словно для того, чтобы не упасть, девушка оперлась на руку брата.

— Дальше! Что было дальше? — продолжал спрашивать Филипп.

— Я забыла.

— Что?

— А, нет… Вон он, вон там, в каморке Николь, с ножом в руке.

— С ножом в руке?

— Я вижу его, он бледен, точно смерть.

— Кто — он?

— Жильбер.

Филипп задержал дыхание.

— Как только король ушел, он заходит в комнату, — продолжала рассказывать Андреа, — затворяет за собою дверь, затаптывает свечу, от которой уже затлел ковер, подходит ко мне. Ах!

Девушка вскочила, хотя Филипп ее и удерживал. Тело ее напряглось.

— О, негодяй! — наконец выдохнула она и упала на кушетку.

— Господи! — не смея прервать сестру, прошептал Филипп.

— Это он, он! — пролепетала Андреа.

Затем, приблизив губы к уху брата и сверкнув глазами, она спросила прерывающимся голосом:

— Ты его убьешь, Филипп?

— О, да! — вскинулся молодой человек.

Он вскочил, наткнулся на столик, уставленный фарфором, и опрокинул его.

Раздался звон бьющейся посуды.

Одновременно с этим раздался глухой удар, перегородка вздрогнула, и все остальные звуки заглушил крик Андреа.

— Что это? — удивился Бальзамо. — Дверь открыта?

— Нас подслушивали! — схватив шпагу, вскричал Филипп.

— Это он, — проговорила Андреа, — снова он.

— Кто?

— Жильбер, опять Жильбер. Филипп, ты убьешь его, убьешь?

— Да, да, да! — возопил молодой человек.

Со шпагой в руке он бросился в прихожую, а Андреа вновь упала на кушетку.

Бальзамо кинулся за Филиппом и схватил его за руку.

— Осторожней, сударь, — предупредил он, — смотрите, как бы тайна не вышла наружу. Уже день, а эхо в королевских дворцах разносится далеко.

— Ах, Жильбер, Жильбер, — бормотал Филипп, — он ведь прятался здесь, рядом, он все слышал, и я мог его убить. Будь он проклят, мерзавец!

— Все так, только тише, ради Бога. Вы его найдете, а сейчас нужно заняться вашей сестрой. Видите, она крайне утомлена переживаниями.

— О, да, я понимаю, как она страдает, потому что сам страдаю не меньше. Какое ужасное, непоправимое горе! О сударь, сударь, я этого не переживу!

— Напротив, шевалье, вы будете жить ради сестры. Она в вас нуждается, у нее никого, кроме вас, нет, так любите же ее, жалейте, заботьтесь о ней. А теперь, — помолчав несколько секунд, добавил он, — я, видимо, вам более не нужен?

— Нет, сударь. Простите меня за то, что я вас подозревал, за то, что оскорбил вас. И тем не менее все зло — от вас, сударь.

— Я не стану извиняться, шевалье, но неужели вы забыли о том, что рассказала ваша сестра?

— А что она рассказала? Я совсем потерял голову.

— Если бы я не пришел, она выпила бы приготовленное Николь питье, и тогда в дело оказался бы замешанным король. А уж хуже этого ничего быть не может.

— Да, я вижу, что так или иначе, несчастья нам было не миновать. Разбудите, сударь, сестру.

— Но если она меня увидит, то, возможно, поймет, что произошло. Лучше я разбужу ее так же, как усыпил, — издали.

— Благодарю вас, сударь.

— В таком случае прощайте, шевалье.

— Еще одно слово, граф. Вы, надеюсь, человек чести?

— Вы имеете в виду вашу тайну?

— Граф…

— Ваш намек ни к чему, сударь. Во-первых, я — человек чести; во-вторых, я решил удалиться от света и скоро забуду людей вместе с их тайнами. Однако, если я в состоянии быть чем-либо вам полезен, можете на меня рассчитывать. Впрочем, какая теперь от меня польза, я уже ничего не стою. Прощайте, сударь.

Поклонившись Филиппу, Бальзамо еще раз взглянул на Андреа, которая лежала, откинув назад голову, с выражением муки и усталости на лице.

— О, наука! — прошептал граф. — Какие жертвы и сколь ничтожный результат!

И Бальзамо исчез.

По мере того как он удалялся, Андреа приходила в себя; она подняла тяжелую, словно налитую свинцом, голову и удивленно воззрилась на брата:

— Филипп, что здесь произошло?

Сдерживая душившие его рыдания и героически изобразив улыбку, Филипп ответил:

— Ничего, сестричка.

— Ничего?

— Совершенно ничего.

— А мне кажется, что я была не в себе и видела сон.

— Сон? Что же тебе снилось, милая Андреа?

— Мне снился доктор Луи!

— Андреа! — сжав руку сестры, вскричал Филипп. — Ты чиста, как первый утренний луч, но все здесь складывается против тебя, ты можешь быть обесчещена; на нашу с тобой долю выпало хранить страшную тайну. Я пойду к доктору Луи, чтобы он передал ее высочеству дофине: ты так тоскуешь по родному дому, что можешь поправиться, только живя в Таверне. И мы уедем, быть может, в Таверне, быть может, куда-нибудь еще, и будем жить вдали от всех, любя и утешая друг друга.