Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

Я зачарованно наблюдал за процессом и едва не проворонил момент, но вовремя очухался и заорал:

— Огонь!

Взревели станкачи, бахнул первый винтовочный залп. Еще несколько пулеметных строчек — и все.

За версту от побоища, с другой стороны путей, возчики, сбившиеся в одну большую кучу, при первых выстрелах вздрогнули, но тут же присели — и не зря, над головами засвистели шальные пули.

— Ложись, братцы, ложись! — заполошно проорал черноусый. — Не дай бог зацепит!

— Так лошичка! — застонал Мирон. — Вдруг убьют!

— А так тебя, дурака, убьют! — черноусый успел ухватить долговязого и затащил под телегу.

Стрельба быстро стихла, но возчики еще долго боялись высунутся, наконец, помаленьку выбрались и прислушались. Последним вылез суетливый Опанас:

— Я чоловик хоробрый, та даремно жывот покладаты не люблю. От и припав до земли та чекав, що дали буде. Ледве чого, я б на животи до самого Ялдырова хутора б поповз.

Но заслышав дробный и быстро приближающийся стук копыт, чуть было не залез обратно — от поворота дороги во весь опор мчался всадник.

— Кто там верхи бегит?

Но конник, не похожий ни на австрийца, ни на вартового, осадил коня у первой телеги и заорал:

— Э-ге-гей! Давайте швыдко!

Вдоль телег побежал давешний хлопец:

— Давайте, дядьки, не спите, гоните к железке!

— Навищо, бисов сын? — рявкнул долговязый Мирон.

И всадник, и хлопец аж обмерли и посмотрели на него, как на последнего дурака:

— Там хлиб! Батько Махно наказав усе зерно забраты!

— Хлеб? — загомонили возчики. — Чув, Мирон? Хлиб! Тамо зерно! Погоняй!

Мужики отвязывали поводья, тянули ржущих лошадей, разворачивая повозки, вскакивали в них на ходу. Впереди всех, по-тавричански стоя в телеге, нахлестывал пару коней Опанас.

С грохотом колес, со свистом и криками поднятая туча пыли приближалась к нам и к сошедшему с рельс поезду, к его лежавшим на боку и оставшихся стоять вагонам.

У паровоза кочегар бинтовал разорванным на полосы исподним голову обалдевшему машинисту, поглядывая на безжизненно застывшее в пяти шагах тело помощника — его при падении выбросило из тендера и убило при ударе об землю.

Бойцы обдирали трофеи — мы перестреляли четыре десятка сопровождающих, не дав им сообразить и как следует выстроить оборону. Даже успей австрияки залечь, «манлихеры» против семи пулеметов не вытянули бы.

Я прошелся вдоль состава, разглядывая разбитые и целые вагоны, россыпи золотого зерна и разбросанные тут и там тела. Наклонился, подобрал кепи, которое мои давние друзья-реконструкторы называли «гансовкой», ковырнул пальцем латунную кокарду с буквами FJI. Странно, дедунюшка Франц-Иосиф уже года полтора как помер, а кокарды до сих пор не сменили. Хотя у Кайзеровской и Королевской армии наверняка хватало забот поважнее.

Солдат лежал, неестественно вывернув руки, как брошенная и сломанная деревянная игрушка. Две дырки на спине и отстреленная погонная пуговица — резануло пулеметом. Вспомнил рассказы Гашека про австрийскую форму, посмотрел вплотную — точно, на правом плече под погоном валик, чтобы ружейный ремень не соскальзывал, а левый погон раза в два длиннее привычного, чтобы при необходимости пристегивать шинельную скатку. Разумно, да повстанцам такое без надобности — это в строю на параде важно, чтобы все под одним углом, а нам до парадов еще дожить надо.

Когда я проходил мимо, машинист поднял бинтованную голову и горько спросил:

— Что ж вы, люди, робите? Миколу убили, добрый хлопец был, жениться думал…

В груди защемило. Попутные жертвы неизбежны, но такое хорошо осознавать издалека, в тиши кабинетов, а не вот так, лицом к лицу с горем.

— Извини, дядька. Мы не хотели, война…

— Не хотели они… — он безнадежно махнул рукой и скривился.

У хвоста вагона бахнули два выстрела — видимо, добили раненых. Кочегар посмотрел на меня исподлобья:

— Что, нас тоже кончите?

— С чего вдруг? — аж замер я от удивления. — Вы свои, мы путейских не трогаем.

— А Микола?

— Несчастный случай, — скрипнул я зубами. — И так скажу, то ли еще будет, это только цветочки, хлебнем мы войны по самое горло.

— Умеешь обрадовать.

— Какой есть.

А вокруг кипела ожесточенная работа — возчики и хлопцы отряда перекидывали мешки с зерном в телеги, обгладывая эшелон, как стая пираний сдуру залезшего в реку бычка.

От первых отъехавших повозок, груженых хлебом, весть разнеслась по ближайшим хуторам и селам, оттуда на праздник халявы ринулись новые возчики:

— Що тут сталося?

— Та хлопци Махна нимецькый потяг з хлибом завалылы! Нагрибай, скилькы можеш!

— А нас не прогонят?

— Так Нестор сам поклыкав забыраты!

— От добрый батьку, про народ думае!

При виде рассыпанного и затоптанного зерна новоприбывшие сперва болезненно кривились и даже пытались собрать его заскорузлыми ладонями, но потом общий азарт овладевал ими, бросая к не опустевшим до конца еще вагонам.

Две телеги, поданные к последнему вагону, спутались оглоблями и постромками, дергались и ржали лошади, а возчики уже схватились за грудки:

— Куда лезешь, бисов сын??? Моя очередь!

— Брешеш, моя черга! Здай назад!

— А ну, прекратить! — рявкнул я, но был послан в два голоса, но по одному адресу

Меня как ужалило — из-за лишнего мешка халявы готовы друг другу глотку порвать — и я наотмашь хлестнул нагайкой, задев обоих.

Рубаха на плече одного лопнула, вспух красный рубец.

Этого хватило — больше никто не рвался нарушить порядок, только косились настороженно.

Покрикивали возчики, высвистывали кнуты, хлопали от встряски пустые мешки, шуршали лопаты. Мужики изнывали в работе, рвали последние силы, как на току в пору обмолота — больше, больше, еще больше! Над составом вились в воздухе полова и пыль, коричневой коркой оседая на потных телах.

Серые кучи мешков и золотые горки зерна стремительно таяли, дошло до подбора остатков.

— Опанас, гляди, ты с землей сыпешь!

— Ничого, потим провию! — жадно загребал широкими махами Опанас.

Вот так бы всегда — васильковое небо, жаркое солнце, кипучая работа и море хлеба…

Но нет.

Со стороны Чаплино донеслась пальба — не иначе, посланные на проверку дрезина или разъезд влетели в одну из двух засад, перекрывших железку и проселок.

— Люди! — я вскочил на ближайшую телегу. — Увозите быстро, немец идет, мы долго не удержим! Давай, пошел, в Чаплино не суйтесь!

Долговязый Мирон дрожащей от перенапряжения рукой пошарил в кармане, выудил кисет и только с третьей попытки свернул