Пираты - Альберто Васкес-Фигероа

вспорол брюхо группера, достал горсть прекрасных перламутровых жемчужин размером с горох и положил пять из них на каменную скамью.

–Это аванс, – сказал он. – Остальное – когда капитан будет вылечен.

–Я не говорила, что вылечу его, – сухо ответила она. – Я лишь сказала, что попробую. А теперь уходи. – Когда парень уже уходил к огромным воротам, она негромко свистнула ему вслед и добавила: – И в следующий раз постарайся приходить после наступления темноты. Нехорошо, если увидят, как пират входит и выходит из моего дома средь бела дня. – Она усмехнулась. – Хотя, честно говоря, ты больше похож на семинариста, чем на пирата.

Жемчужник покинул огромный особняк в состоянии растерянности и обиды, так и не поняв, что же на самом деле произошло в этом тенистом дворике с громкими попугаями.

Он ожидал встретить старого еврея с длинной бородой и орлиным носом, возможно, похожего на хитрого Самуэля, ростовщика из Ла-Асунсьона, к которому его отец не раз был вынужден обращаться, когда «перловые промыслы» не оправдывали ожиданий. Но вместо этого он столкнулся с самой необычной и удивительной женщиной, какую только доводилось ему встречать.

Помимо простых девушек из Хуан-Гриего, Себастьян Эредиа общался в своей жизни лишь с веселыми и дерзкими проститутками из «зимних кварталов». И, если быть честным с собой, ему даже в голову не приходило, что может существовать женщина, которая читает книги, разбирается в медицине и говорит с таким спокойствием и уверенностью, как Ракель Толедо.

Дело было не только в её внешности, которая одновременно притягивала и отталкивала, или в утончённой манере произносить самые простые слова с лёгким экзотическим акцентом. Скорее, это было нечто вроде неумышленного, но бесспорного ощущения превосходства, заставлявшего жалкого рыбака жемчуга, ставшего пиратом, сразу же почувствовать, что между его миром и миром этой необыкновенной женщины лежит непреодолимая пропасть.

Он сел на выступ одной из стен, откуда открывался вид на широкую пляжную полосу с пальмами, и задумался: не была ли эта Ракель Толедо, сестра крещёного еврея, сама обращённая, на самом деле одной из тех страшных ведьм, о которых столько историй рассказывали на борту «Жакаре» во время долгих часов бездействия.

Если она умела читать, не верила в Иисуса Христа, готовила загадочные зелья, способные бороться с упорными паразитами, и одновременно обладала такими странными глазами и почти белыми волосами, то, безусловно, была ближе к тому, чтобы считаться настоящей ведьмой, чем кто-либо другой из тех, о ком он слышал за свою короткую жизнь.

–Мне это не нравится, – наконец пробормотал он себе под нос. – Совсем не нравится.

Он долго сидел, обдумывая свои мысли, пока голод не начал напоминать о себе. Тогда он неспешно направился к широкой площади перед портом, где десятки громогласных женщин на открытом воздухе готовили всевозможные блюда, щедро приправленные жгучим перцем чили, словно зной, охвативший город, и так уже не заставлял всех потеть в три ручья.

С деньгами в кармане и жаждой новых ощущений, жемчужник вскоре окунулся в бурлящую жизнь самого жаркого, оживлённого и пульсирующего города Карибского моря – сердца Нового Света, который унаследовал от уже увядающего Санто-Доминго неофициальный статус столицы континента.

Картахена-де-Индиас собирала не только богатства со всех уголков империи, но и её разнообразный народ. На её широких площадях и узких улочках можно было встретить как полуголых и украшенных перьями индейцев, так и элегантных дам, оберегающих свою нежную кожу под богато расшитыми огромными зонтиками, которые они постоянно вращали в ритмичном движении.

Фортуна-капитаны, моряки, писари, священники, монахини, торговцы, чернокожие рабы, разодетые проститутки, сутенёры и искатели приключений сновали туда-сюда в бесконечной суете с самого рассвета и до чуть позже полудня, когда улицы словно вымирали, будто по волшебству, потому что в невыносимую жару первых часов после полудня даже самая отважная уличная собака не осмеливалась выйти под солнце, плавившее мозги.

На протяжении почти трёх часов самый оживлённый город превращался в самый безмолвный, или, по крайней мере, самый сонный. Под саманами и пышными сейбами парков и площадей крепко спали все те, кто не нашёл лучшего места, чтобы насладиться заслуженной сиестой.

Затем, когда солнце начинало касаться верхушек пальм на далёком острове Бару, замыкавшем прекрасную бухту с западной стороны, Картахена вновь пробуждалась с первым бризом после полудня к деятельности, ещё более бурной, чем в утренние часы.

Но это была гораздо более приятная деятельность, наполненная смехом и песнями, долгими прогулками по пляжу и сладостными любовными ухаживаниями под звуки барабанов, бандуррий и маракасов. Было очевидно, что Картахена-де-Индиас, скорее, город чувственных наслаждений, который, как никакой другой, приглашал открыто отдаваться самым чистым удовольствиям плоти.

Каждая улочка была словно отдельный мир, каждая площадь – вселенная, а дверь каждого дома представляла собой настоящее приглашение к приключениям.

Себастьян с радостью и живым энтузиазмом окунулся в этот сумасшедший мир галантных приключений, песен, рома, азартных игр и чистой радости, немного удивляясь тому, что существует город, который, кажется, намеренно игнорирует, что пираты, корсары, флибустьеры и вражеские армии постоянно держат его на прицеле. Ведь в любой момент спокойная ночь могла превратиться в ночь насилия и смерти, крови и огня, преступлений и грабежей, так как не существовало ни одного морского или сухопутного хищника, который не мечтал бы завладеть бесконечными сокровищами, хранившимися в подземельях крепости Сан-Фелипе.

Каждый вечер толстая и тяжёлая цепь перекрывала вход в бухту, не пропуская никакие суда, а полдюжины быстрых шлюпок выходили патрулировать открытое море, готовые поднять тревогу при малейших признаках присутствия вражеских кораблей. Но всем было известно, что враги иногда предпочитали обойти укрепления и атаковать с суши, рассчитывая застать картехенцев врасплох.

Тем не менее жители города полностью доверяли неприступности Сан-Фелипе, чьи массивные ворота запирались наглухо, едва солнце касалось горизонта, а к высоким стенам нельзя было даже приблизиться, иначе нарушителя ждала немедленная смерть. «В Сан-Фелипе единственный приказ на посту – это открыть огонь», – говорили люди. И хотя не один невинный пьяница пал жертвой пуль бдительных часовых, все соглашались, что это полезный обычай, который никогда нельзя отменять.

Сан-Фелипе защищал их, и каждый житель города был обязан защищать и уважать Сан-Фелипе.

Но внизу, на пляжах, в переулках и на площадях, достаточно было иметь хороший голос, чувство ритма для танца или бутылку рома, чтобы стать частью одной из бесчисленных вечеринок, захватывавших каждый уголок в тёплой ночи.

В течение сорока восьми чудесных часов Себастьян Эредия Матаморос полностью забыл, что он всего лишь пират с наградой за голову и несчастный парень, преданный собственной матерью самым позорным образом.

В течение сорока восьми часов он наслаждался