Краткая история Латинской Америки - Джон Чарльз Частин

Америке доминирующие культуры африканцев и коренных народов не были стерты и заменены европейскими. В результате обмена возникло что-то новое, что-то не европейское, не американское и не африканское, а отчетливо кубинское, заведомо смешанное. Как и гегемония, транскультурация стала ключевой концепцией латиноамериканских исследований. Сегодня историки считают, что именно она лежит в основе национальных культур Латинской Америки.

Представьте себе межкультурный компромисс как тысячу крошечных столкновений и молчаливых переговоров, происходящих в повседневной жизни, всегда в силовом поле иерархии и господства. Скажем, для шествия или праздника в честь прибытия нового вице-короля нужна музыка. Разрешат ли рабам играть на своих инструментах и танцевать? Это, безусловно, добавило бы праздничного настроения, хотя, возможно, за счет некоторого ущерба европейскому достоинству. Не без сложностей и борьбы, но уже с 1580-х пение чернокожих женщин в церковных хорах постепенно наполняло кубинскую музыку африканской чувственностью.

Итак, мы видим: транскультурация и гегемония – две стороны одной медали, положительная и отрицательная. Всем известна музыкальная и танцевальная культура Кубы – гармоничное сочетание испанской гитары и африканского барабана. Это транскультурация. Потомки рабов в кубинском обществе занимали подчиненное место, выделяясь только на музыкальном и спортивном поприще. Это культурная гегемония. Потомки рабовладельцев восприняли влияние африканской культуры как часть комплексной сделки, которая в целом была им выгодна. Люди, исходно бывшие у власти, в колониальном плавильном котле Латинской Америки так и оставались у власти, и чаще всего были в состоянии навязать общие очертания и основное содержание новых культурных форм.

Люди из низов внесли более тонкие элементы стиля, ритма, фактуры и настроения. Хотя колонизаторы насаждали европейские рамки коллективной жизни для всех, включая рабов и представителей коренных племен, внутренние измерения сопротивлялись стандартизации. Рабы, которые собирались и танцевали в дни католических праздников, сохраняли свою религию, облачая ее в одежды европейских святых. Повсюду происходило смешение местных, африканских и европейских религиозных взглядов. Оно могло быть неявным, как священные растения и животные (а в Андах – символические радуги) на монастырских фресках, но могло быть и вполне очевидным. Считается, например, что первое явление Девы Марии Гваделупской случилось в месте, считавшемся священным еще при ацтеках. Когда мальчик из местных рассказал о чудесном видении, испанские церковные власти настороженно отнеслись к «индейской девственнице» с темным лицом, которую мексиканцы, говорящие на языке науатль, продолжали называть именем Тонанцин – местной богини земли. Однако постепенно церковники приняли ее и сделали покровительницей Мексики. В результате науа увидели, как испанцы преклоняют колени перед Тонанцин (считайте ее кем угодно), а испанская религия получила совершенно новый уровень поддержки среди коренных племен. Так местные и африканские верования проникали в латиноамериканский католицизм. Обилие кровавых потеков на мексиканских распятиях должно было пробудить живительную силу крови – важный элемент религии ацтеков.

В Карибском бассейне и Бразилии католичество стало менее строгим и даже приобрело праздничные африканские черты. В XVIII веке в Салвадоре в бразильский День всех святых африканский религиозный дух (в том числе танцы под совершенно неевропейские ритмы) пронизывал многие католические церемонии.

Здесь необходимо сказать несколько слов о колониальных городах, создавших для транскультурации особую обстановку. Испанцы и португальцы составляли крошечное меньшинство в колониальной Латинской Америке. Они быстро основали и заселили такие же крошечные города всего по несколько тысяч человек в каждом, островки европейской жизни и архитектуры, разбросанные по просторам Америки. Тем не менее города были плацдармами и командными центрами всего колониального проекта.

Институты колониального управления существовали только в городах. Все чиновники, епископы, судьи, нотариусы, торговцы и ростовщики – люди, чьи приказы, отчеты и взаимоотношения связывали колонии с Европой, – жили в городах. В городах же устраивались большие публичные зрелища, подчеркивавшие имперскую власть: торжественные шествия на Страстной неделе (перед Пасхой), церемониальные встречи новых вице-королей, шумные празднования в честь королевских браков. Огромные церкви и монастыри, вице-короли, которые могли буквально «оказывать почести», и утонченные европейские дамы и джентльмены, являвшие собой образцы «превосходного» поведения, производили огромное впечатление. В Испанской Америке города сразу закладывали в соответствии с имперскими директивами, предписывавшими привычную нам, а тогда новаторскую шахматную доску из квадратных кварталов и улиц, пересекающихся под прямым углом. Вокруг центральной площади каждого города стояли дворец губернатора, собор и особняки епископа и самых богатых семей, а также магистрат – местопребывание городского совета, самого важного органа управления за пределами горстки крупных «столиц». Населенным пунктам присваивался статус деревни, поселка или города, каждый находился под юрисдикцией близлежащих центров более высокого ранга, и на вершине этой пирамиды стояли столицы – Лима, Мехико, Богота и Буэнос-Айрес. Португальцы уделяли меньше внимания созданию образцовых городов, отчасти потому, что сахар, их основной экспортный продукт, этого не требовал. Тем не менее именно города были единственными местами в Испанской Америке и Бразилии, где белые люди могли общаться в основном друг с другом, где крошечное меньшинство могло поддерживать европейскую культуру.

Попытка воссоздать Испанию и Португалию в колониальных городах в итоге, конечно, провалилась. Горожанами стали многие коренные жители, метисы, а также негры, как свободные, так и порабощенные. С самого начала колонизация оторвала немало коренных жителей от родных общин и вынудила мигрировать. Кто-то ушел работать на шахты или в испанские поместья. Другие строили простые дома на окраинах колониальных городов – первые трущобы Латинской Америки. Оторванные от своих культурных корней, индейцы, как и другие вынужденные мигранты – африканцы, должны были отращивать новые. Городские рабы пользовались большей свободой, чем рабы с плантаций. В частности, они могли общаться с людьми из той же части Африки и присоединяться к свободным чернокожим в католических мирских братствах, которые обеспечивали им группу социальной поддержки и чувство добровольной принадлежности. Как рабы, так и свободные чернокожие нередко становились ремесленниками, например пекарями или плотниками. Когда метисы, свободные чернокожие и белые бедняки все вместе терлись на сапожной скамье или в кузнице, они создавали латиноамериканскую народную культуру.

За пределами городов людей европейского происхождения было немного, а колониальные институты практически переставали существовать. Культуры коренных народов и африканцев доминировали в сельской жизни уже из-за демографического веса, а белых людей было попросту слишком мало, чтобы общаться и вступать в брак исключительно друг с другом. Таким образом, сельские жители испанского и португальского происхождения, даже те, у кого был дом в городе, усваивали местные обычаи и африканские пристрастия раньше, чем их городские собратья.

Если транскультурация полным ходом шла на бразильских плантациях, где доходы от экспорта легко покрывали импортную одежду, вино и даже провизию, то в еще большей степени она происходила на асьендах – менее прибыльных, но более типичных для Испанской Америки поместьях. Вместо