Венеция. История от основания города до падения республики - Джон Джулиус Норвич

ему хватало сил, но ужасная эпидемия, поразившая город в 959 г., сломила его дух, а вскоре и свела его самого в могилу. А затем произошло нечто невероятное. Народ избрал его преемником Пьетро-младшего.

Если даже причины, по которым он был в свое время изгнан, с трудом поддаются анализу, то этот неожиданный поворот и вовсе выходит за пределы разумного. Но самое простое из возможных объяснений заключается в том, что политический маятник внезапно качнулся в обратную сторону и вынес на вершину молодого, целеустремленного и, надо полагать, привлекательного лидера, который умел вести за собой людей и вдобавок принадлежал к семейству Кандиано. Кроме того, имелись и практические соображения (а венецианцы всегда были чрезвычайно расчетливы): как показал прошлый опыт, Пьетро был опасен в качестве врага, так что лучше было держать его на своей стороне. Так или иначе, жребий был брошен, и из Равенны за новым дожем отправили триста кораблей, чтобы доставить его в лагуну со всем подобающим почетом.

На поверку тот день оказался черным для Венеции. Смерть старого дожа положила конец личной вражде между отцом и сыном, но Пьетро Кандиано IV этим не удовольствовался. Он решительно и последовательно выступал против всех принципов, которых придерживался его отец, – против старинных и суровых республиканских добродетелей, на которых зиждилось и развивалось Венецианское государство; против высоких нравственных стандартов, которых (хотя бы теоретически) полагалось придерживаться его правителям; против неприязни к излишней напыщенности и всем проявлениям личного тщеславия. Пьетро пожил при европейских дворах, где царила атмосфера утонченного великолепия, и приобрел вкус к роскоши, а заодно и к самовластию, не скованному той выверенной системой сдержек и противовесов, которая в последние десятилетия все чаще ограничивала венецианских дожей в поступках и решениях. Но при этом он был напрочь лишен тонкости ума, которая позволяла обходить подобные ограничения незаметно. Охотно подчиняясь законам республики в той мере, в какой это помогало завоевать народную поддержку, в остальном он шел на поводу у своего ненасытного честолюбия и стремился раздавить любую оппозицию грубой силой. В Венеции такой человек по определению не смог бы долго продержаться у власти.

При этом следует признать, что в начале своего правления Пьетро IV совершил кое-что полезное. За первый год пребывания в должности он наложил новые и весьма серьезные ограничения на работорговлю, грозившие нарушителям суровыми карами – физическими, финансовыми и даже духовными. До полного запрета дело не дошло: в ситуациях, когда это было необходимо «для государственных нужд», продавать и покупать рабов дозволялось. Однако Пьетро не без оснований опасался, что строгость новых законов вызовет возмущение среди венецианских работорговцев, а потому решил разделить ответственность: помимо него самого, постановление подписали патриарх, епископы и знатные люди города. Судя по всему, это создало прецедент: в дальнейшем к методу коллективной ответственности за те или иные неудобные решения прибегали все чаще и чаще.

Однако на этом Пьетро исчерпал запасы благоразумия. Еще в годы изгнания он положил глаз на сестру маркиза Тосканского Вальдраду, которая была одной из самых богатых и могущественных итальянских аристократок своего времени. И вот наконец время пришло: Пьетро развелся со своей венецианской женой, сослал ее в монастырь Сан-Заккариа и вступил в брак с Вальдрадой. Та принесла ему огромное приданое: обширные земли во Фриули, Тревизанской марке, Адрии и Феррари. Следует понимать, однако, что все эти территории вовсе не перешли под власть республики: они стали только личной собственностью Пьетро. Народный избранник превратился в могущественного феодала, владельца огромных поместий на материке, находившихся в вассальной зависимости от императора Запада (прощай, завоеванная с такими трудами автономия!). Пьетро погряз в роскоши, словно какой-нибудь избалованный византийский царевич, и отгородился от своих подданных личной гвардией, состоявшей из чужеземцев-наемников, которых набирали в материковых владениях дожа.

Как будто этого мало, Пьетро продолжал испытывать терпение народа: в 969 г. он передал патриархат Градо своему сыну Витале (которого еще давно, сразу по вступлении в должность, сделал епископом Торчелло – приказав ослепить и бросить в темницу кандидата-соперника). На протяжении последнего столетия патриархат неуклонно богател и набирал влияние, и в результате его новоиспеченный глава оказался вторым после отца не только в государственной иерархии, но и в перечне землевладельцев: под его руку отошло почти все побережье и территория между Градо и Венецианской лагуной. По этим землям Витале путешествовал с истинно княжеской пышностью, в сопровождении огромной свиты; местные жители выходили воздать ему почести, а монастыри, в которых он останавливался на пути своего следования, соперничали между собой, пытаясь превзойти друг друга в гостеприимстве.

Сосредоточив в своих руках обе ветви власти, светскую и церковную, Пьетро Кандиано IV почувствовал себя всемогущим. К сожалению, как и многие другие представители этой – в других отношениях весьма одаренной – семьи, он ни в чем не знал удержу и не понимал, когда следует остановиться. Летом 976 г. он воззвал к своим венецианским подданным с просьбой встать на защиту его личных интересов в Ферраре, и тут народное терпение лопнуло. Граждане взбунтовались. Первая атака на дворец дожа не увенчалась успехом: здание было слишком хорошо укреплено, и нападающим пришлось отступить. Но это их только раззадорило, и вскоре они нашли выход из положения. Вместо того чтобы штурмовать неприступную крепость, бунтовщики принялись поджигать окрестные дома. В летнюю жару деревянные постройки вспыхивали, как спички, и вскоре пламя перекинулось на дожеский дворец.

О дальнейшем ходе восстания повествует хроника Иоанна Диакона – надежного летописца и даже, возможно, очевидца событий. Отчаявшись и уже задыхаясь в дыму пожара, дож со своей молодой женой и новорожденным ребенком попытался бежать через атриум Святого Марка, где им преградила дорогу группа аристократов. Напрасно Пьетро молил их о пощаде и клялся исполнить все, что они потребуют. «Ответствуя, что он есть муж препорочнейший [sceleratissimus] и достойный смерти, они возопили грозным голосом, что спасения ему не будет. И, тотчас окружив его, жестоко пронзили мечами; и бессмертная душа его, покинув темницу тела, отлетела искать обители блаженных». Зная Пьетро Кандиано IV, трудно поверить, чтобы эти поиски увенчались успехом.

Догарессе Вальдраде каким-то чудом удалось спастись, но ее ребенок был насажен на копье и разделил участь отца. Оба тела бросили в лодку и доставили на скотобойню, откуда их удалось вызволить лишь благодаря вмешательству некоего Джованни Градениго, «мужа весьма набожного»: тот устроил дожу и его сыну негласные, но более пристойные похороны. К тому времени традиционным местом упокоения дожей стал монастырь Сан-Заккариа, но в этом случае использовать его было невозможно. Тела Пьетро и ребенка тайно доставили по воде в дальнее аббатство Сант-Иларио близ Фузины, а венецианцы наконец угомонились и начали