Михаил Шевердин - Набат. Агатовый перстень

—  Болван ты, — сказал Касымбек и, вскинув бород­ку, покосился на труп, нелепо завалившийся в очаг, с перекинутыми через его стенки ногами в мягких сапо­гах. — Один Чандра Босс знал, что дальше делать, один он знал смысл слов. Он звено цепи. Ты сломал звено цепи. Теперь связь дел и событий оборвалась. Делу ислама ты, Иргаш, принёс вред.

—  Он мне причинил стыд, и я кровью смыл стыд.

—  Э, да ты совсем дурак. Я дело тебе говорю!

Только теперь Иргаш стал приходить в себя. Он глянул на труп Чандра Босса, и неприятный зуд пополз по его спине. Привычка убивать не вытравляет страха перед жертвами. Труп явно внушал страх Иргашу, и он, поёживаясь, точно от холода, пробормотал:

—  Где моя лошадь? Я уеду.

—  А что ты скажешь господину Мохтадиру Гасан-эд-Доуле Сенджаби?

—  Пусть провалится в преисподнюю.

—  Скорее он тебя, Иргаш, туда отправит. Руки у него длинные.

Затравленным зверем Иргаш глянул на ворота ко­нюшни, где стоял его жеребец.

—  Не забывай, Иргаш и я тоже рука господина.

Иргаш вздрогнул. Он совсем обмяк, обессилел. Ру­ки его повисли, как плети, рубаха на груди намокла.

—  И я знаю, что надо делать с такими, как ты.

Видя, что Иргаш молчит, Касымбек сказал:

—  Тебя схватят сейчас, разденут догола и посадят на кол. И ты будешь подыхать жалкой смертью и день и ночь и ещё день. Ты знаешь это?

—  Знаю, — едва шевельнул губами  Иргаш.

—  И ты знаешь, что у меня нет иного выхода. Если меня спросит Мохтадир Гасан-эд-Доуле Сенджаби: «Слушай, Касымбек, что ты сделал с убийцей?» Что я скажу? Неужели он поверит, если я скажу: «Этот про­клятый убийца убежал»? «Как убежал? Из твоей курганчи убежал? Не верю! Ты, Касымбек, такой же убий­ца, как и Иргаш! Эй, возьмите его!» — скажет Мохтадир.

Иргаш даже не поднял голову. Он громко сглотнул слюну.

—  И тогда меня посадят на кол! — добавил Касым­бек.

Иргаш молчал.

—  Но я великодушен. Мне жаль, если из-за какой-то английской собаки погибнет такой могучий джигит... — Помолчав, он спросил: — У тебя есть золото?

С готовностью Иргаш протянул Касымбеку коше­лёк.

—  Э нет, дёшево ты ценишь себя и свою душу. Ты дашь мне триста червонцев. Пиши расписку, — Касым­бек наклонился к резному шкафчику, стоявшему у дере­вянного помоста, где он сидел, и вынул калямдон. — Пиши.

—  Да, ты поедешь и привезёшь сюда свою... Видно, она красавица, коль ты убил из-за неё англичанина.

—  Но она жена моя,— ужаснулся Иргаш.

—  Ты дашь ей развод... Она оказалась плохой же­ной, и ты дашь ей развод.

—  Но... я не отдам её...

—  Отдашь!

—  Я убью её!

—  Не посмеешь! Слушай, мальчик, что я говорю. С тобой поедут мои махрамы в горы. Ты передашь им верблюдов и груз.

—  Но... Я сражался за них... я убивал. И меня могли убить.

—  Ты передашь им всё... Понял?..

—  Это несправедливо.

—  Это выкуп за жизнь англичанина.

Глаза Иргаша бегали, он то прижимал руки к груди, то отнимал их.

—  Я скажу господину, что он, — и Касымбек, поморщившись, мотнул    головой в сторону очага, — умер... скажем, от... почечных колик, а? Но если ты не испол­нишь...

—  Будет исполнено, — со стоном Иргаш поклонил­ся Касымбеку.

—  Не вздумай замахнуться на  меня... Я не таким, как ты, обрезал нить жизни.

Снова Иргаш поклонился, хотя глаза его искали нож,

—  Повтори, что господин Мохтадир велел сказать это­му, — и Касымбек мотнул головой в сторону очага.

—  Он приказал передать:  «Пусть скачет к Энверу, передаст письмо, и с богом да начинают!»

—  Дай мне письмо.

—  Зачем оно вам?—Иргаш испуганно посмотрел на очаг. В сумерках нелепо торчали сапоги и, казалось, шевелились.

—  Пойди принеси его.

—  Но оно в руке, а вдруг он... он меня... схватит.

—  Ты же сам говорил: удар беспощаден. Принеси сейчас же.

Медленно, очень медленно, едва передвигая ноги, Ир­гаш доплёлся до очага. Он долго стоял над телом, не решаясь прикоснуться к нему. На измазанном, поч­ти чёрном лице Чандра Босса смотрели из темноты широ­ко открытые, словно удивлённые, глаза.

—  Ну, я долго жду! — послышался голос Касымбека. Резко наклонившись, Иргаш взялся пальцами за кончик свитка. Он не поддавался. Дрожа от ужаса, Иргаш тянул его к себе, но пальцы мертвеца, сведен­ные смертной судорогой, цепко держали бумагу. В отча­янии Иргаш дернул, послышался звук рвущейся бума­ги. Казалось, мёртвый не желал отпускать документ. И, взмах-нув рукой, Иргаш тонко взвизгнул и в два прыж­ка достиг помоста. Касымбек скрипнул зубами. Боль­шой кусок письма вместе с восковой печатью отсутство­вал.

—  Сгори ты живой в могиле, — рассвирепел Касым­бек, — ты испортил, собака, письмо!

—  Это он! Это он, — дергающейся рукой Иргаш по­казывал на тело Чандра  Босса, теперь вывалившееся из очага и лежавшее на земле. В пальцах за-коченевшей руки белел в почти полной темноте  обрывок бумаги, — Он не даёт... он не... ох...

Голос Иргаша срывался в истерический вопль.

С силой Касымбек толкнул Иргаша в шею: — Иди же!

Для того, чтобы высвободить кусочек пергамента с восковыми печатями, Иргашу потребовалось очень мно­го времени. Только настойчивые понукания и угрозы Касымбека заставили его разжать окоченевшие пальцы Чандра Босса и осторожно взять обрывок письма.

Иргаш уехал. Труп унесли.

Двор, цветник уже давно погрузились в сумерки, а Касымбек всё ещё сидел на помосте в тяжком раз­думье.

Тихо звякнула цепочка на двери. К помосту подош­ла и села Фарида. Она долго разглядывала Касымбека и, вздохнув, заметила:

—  Всё думаешь?

—  Думаю. Ничего не слышно?

—  Нет... Сквозь землю провалилась... Утонула,  на­верно.

—  Не смей так говорьть! Она жива! Любовь моя не могла умереть.

— Братец, разве можно так тосковать, убиваться пи какой-то? Нет, нет, я ничего не скажу... Конечно, эта Жаннат очень красива... но её красота... неземная.

—  Вот именно, неземная, — тихо проговорил Касым­бек... — О, Жаннат, где ты? Где ты?

—  Она джинья! Как появилась при тайных обстоя­тельствах, так и исчезла, словно дым... Не тоскуй, брат, дай я развею тебе скуку, дай я тебе найду красавицу и поженю тебя.

—  Не надо, Жаннат найдут... Я послал всюду искать её. Её найдут...

—  Эх, братец, а у меня для тебя есть одна тут под­ходящая.

И так как больше Касымбек не перебивал её, Фари­да, обхватив себя одной рукой под грудями, оперлась на другую руку и принялась рассказывать.

—  Красоты она прелестной. Все, кто её увидит, у того сердце брызнет кровью. От одних рассказов о ней все делаются  безумными  Меджнунами.  Все эти бухарские красавицы тощие да чёрные. И потом эта сбежавшая Жаннат порченая, разводка. Уж я тебе нашла настоя­щую круглолицую, луна в полнолуние, пудов на шесть, с лицом румяным, пальцем ткни — кровь брызнет, а щёки-то... щёки носик растаскивают, а глазки щёлочки, а в них точно чёрные жуки бегают зырт-зырт, а посмот­ришь — перезрелые вишни. Блестят, за душу хватают.