Александр Дюма - Королева Марго

При виде этой записки надежда, почти такая же мучительная, как разочарование, проникла в его сердце: у него явилась надежда, что эта записка от Маргариты, о которой он не имел никаких вестей с тех пор, как сделался узником. Весь Дрожа, он схватил записку. Увидев почерк, он едва не умер от радости.

Мужайтесь, — гласила записка, — я хлопочу.

— О, если хлопочет она, я спасен! — воскликнул Ла Моль, покрывая поцелуями бумагу, которой касалась столь милая его сердцу рука.

Для того чтобы Ла Моль понял эту записку и поверил вместе с Коконнасом в то, что пьемонтец называл «незримыми щитами», мы должны вернуть читателя в тот домик и в ту комнату, где столько мгновений упоительного счастья, столько ароматов еще не испарившихся духов, столько сладких воспоминаний превратились теперь в мучительную тоску, снедавшую сердце женщины, которая почти упала на бархатные подушки.

— Быть королевой, быть сильной, быть молодой, быть богатой, быть красивой — и страдать так, как страдаю я! — восклицала эта женщина. — О, это невозможно!

От возбуждения она вставала, начинала ходить, потом внезапно останавливалась, прижималась горячим лбом к холодному мрамору, снова поворачивалась бледным, залитым слезами лицом, с криком ломала руки и снова падала, совсем разбитая, в кресло.

Вдруг стенной ковер, отделявший покои, выходившие на улицу Клош-Персе, от покоев, выходивших на улицу Тизон, приподнялся; шелковистый шелест пронесся по панели, и появилась герцогиня Неверская.

— А, это ты! — воскликнула Маргарита. — С каким нетерпением я ждала тебя! Ну! Какие новости?

— Плохие, плохие, бедная моя подруга! Екатерина сама руководит следствием; она и сейчас в Венсенне.

— А Рене?

— Арестован.

— Прежде чем ты успела поговорить с ним?

— Да.

— А наши узники?

— О них я кое-что узнала.

— От тюремщика?

— Как всегда.

— И что же?

— Что же! Каждый день они говорят друг с другом. Позавчера их обыскали. Ла Моль разбил твой портрет, чтобы не отдавать его.

— Милый Ла Моль!

— Аннибал смеялся в лицо инквизиторам.

— Чудесный Аннибал! Дальше?

— Сегодня утром их допрашивали о бегстве короля, о планах восстания в Наварре, но они не сказали ничего.

— О, я прекрасно знала, что они будут молчать! Но молчание губит их так же, как погубило бы и признание.

— Да, но мы их спасем!

— Значит, ты что-то придумала для нашего предприятия?

— Со вчерашнего дня я только этим и занимаюсь.

— И что же?

— Сейчас я заключила сделку с Болье. Ах, дорогая королева, какой это несговорчивый и какой алчный человек!.. Это будет стоить жизни одному человеку и триста тысяч экю.

— Ты говоришь — несговорчивый и алчный… А он требует всего-навсего жизни одного человека и триста тысяч экю… Да это даром!

— Даром!.. Триста тысяч экю? Да все наши драгоценности — и твои, и мои — столько не стоят!

— О, это пустяки! Заплатит король Наваррский, заплатит герцог Алансонский, заплатит брат мой Карл или разве…

— Перестань! Ты рассуждаешь, как сумасшедшая. У меня есть эти триста тысяч.

— У тебя?

— Да, у меня.

— Как же ты их достала?

— Взяла и достала!

— Это тайна?

— Для всех, кроме тебя.

— Боже мой! Не украла же ты их? — улыбаясь сквозь слезы, спросила Маргарита.

— Суди сама.

— Посмотрим.

— Помнишь этого безобразного Нантуйе?

— Богача, ростовщика?

— Да.

— И что же?

— А то, что в один прекрасный день он увидел блондинку с зелеными глазами, в прическе, украшенной тремя рубинами — один на лбу, два у висков; прическа на редкость шла ей, и, понятия не имея, что эта женщина — герцогиня, этот богач, этот ростовщик воскликнул: «За три поцелуя на месте этих трех рубинов я взращу три брильянта по сто тысяч экю каждый!».

— И что же, Анриетта?

— А то, дорогая, что брильянты расцвели и были проданы!

— Ах, Анриетта! Анриетта! — прошептала Маргарита.

— Вот еще! — воскликнула герцогиня с наивным и в то же время величественным бесстыдством, характеризующим и век, и женщину. — Вот еще! Я же люблю Аннибала!

— Это верно, ты очень его любишь, даже слишком сильно! — сказала Маргарита, улыбаясь и краснея. И все-таки она пожала ей руку.

— Так вот, — продолжала Анриетта, — благодаря нашим трем брильянтам, у нас наготове триста тысяч экю и человек.

— Человек? Какой человек?

— Человек, которого должны убить: ты забываешь, что надо убить человека!

— И ты нашла такого человека?

— Конечно.

— За эту цену? — усмехнувшись, спросила Маргарита.

— За эту цену? Да за эту цену я нашла бы тысячу! — ответила Анриетта. — Нет, нет, всего за пятьсот экю.

— И ты отыскала человека, который согласен, чтобы его убили за пятьсот экю?

— Что поделаешь? Жить-то надо!

— Милый Друг, я перестаю тебя понимать. Знаешь, говори яснее! На разгадку загадок требуется слишком много времени для того положения, в каком мы очутились.

— Ну слушай тюремщик, которому поручен надзор за Ла Молем и Коконнасом, — бывший солдат и знает толк в ранах; он согласен помочь нам спасти наших друзей, но не хочет потерять место. Ловко нанесенный удар кинжалом сделает свое дело. Мы дадим ему денег, а государство — награду за ранение. Таким образом этот честный человек загребет деньги обеими руками и обновит басню о пеликане.

— Так-то оно так, — сказала Маргарита, — но все-таки удар кинжалом…

— Не беспокойся! Удар нанесет Аннибал.

— Верно, верно! — со смехом сказала Маргарита. — Он нанес Ла Молю три удара шпагой и кинжалом, а Ла Моль не умер — значит, на него вполне можно положиться.

— Злюка! Пожалуй, ты не стоишь того, чтобы я продолжала свой рассказ.

— О нет, нет! Умоляю тебя, расскажи: что же дальше? Как же мы их спасем?

— Вот как обстоит дело: единственное место, куда могут проникнуть женщины, не являющиеся узницами, это замковая часовня. Нас прячут за престолом; под покровом престола они найдут два кинжала. Дверь в ризницу заранее будет отперта. Коконнас ударяет кинжалом тюремщика, тот падает и притворяется мертвым; мы выбегаем, набрасываем каждому из них плащ на плечи, бежим вместе с ними в дверцу ризницы, а так как пароль будет нам известен, то мы выходим беспрепятственно.

— А потом что?

— У ворот их ждут две лошади; они вскакивают на лошадей, покидают Иль-де-Франс[81] и уезжают в Лотарингию, откуда время от времени будут приезжать сюда инкогнито.

— Ты вернула мне жизнь! — воскликнула Маргарита. — Значит, мы их спасем!