Синтия Хэррод-Иглз - Подкидыш

– Ну что же, если так, – ответил мальчик, – я уйду за границу и буду ждать своего часа там. Но одно точно – есть человек, которому я обязан отомстить, – это Нортумберленд. Как только битва закончилась, он подъехал и преклонил колено перед Валлийцем, покарай его Господь. Даже если мне придется ждать полжизни, я за все отплачу нашему Великолепному Перси.

– Хорошо бы, – сказал Нед. – Да пребудет с тобой Господь. Хотел бы я быть на твоем месте, несмотря на все, что тебе пришлось увидеть. И все-таки я предпочел бы оказаться на твоем месте или даже на месте моего бедного брата, чем помнить теперь до гробовой доски, что меня там не было.

– Вы ни в чем не виноваты, – промолвил паж. – Прощайте.

– Прощай. Да поможет тебе Бог.

Глава 28

Генри Тидр, или Генрих Тюдор, как он велел теперь себя именовать, вступил в Лондон в сентябре и туда же ему несколько позже доставили всех обитателей Шерифф-Хаттона, за которыми он сразу же после битвы послал специальный вооруженный отряд. В числе пленников были Уорвик, Джон Глостерский, милорд Бастард и его брат, Маргарет Солсбери, принцессы Елизавета и Сесили и младшие братья Линкольна. Самому Линкольну удалось бежать за море к своей тетке Маргарите Бургундской. Принцесс определили в свиту Генриха, а наследников мужского пола заключили пока в Тауэр, до того времени, когда Тюдор решит, что с ними делать.

Сам он короновался тринадцатого октября, причем на церемонию не явились даже многие из тех, кто был приглашен, а третьего ноября он созвал парламент, который должен был утвердить акт о признании его королем на основании победы в сражении. Одновременно парламенту надлежало предпринять два других важных шага. В результате первого из них король Ричард и двадцать восемь пэров Англии были обвинены в государственной измене – тем самым все их владения отходили к казне, – и при этом была использована весьма хитрая уловка: Генрих объявлялся монархом со дня, предшествующего битве при Босуорте. Сие означало, что Генрих уже был королем в день сражения и, следовательно, все, кто выступал против него, были изменниками. Против этого многие горячо протестовали, как в самом парламенте, так и на улицах Лондона, когда до горожан докатилась эта весть, и некоторые даже осмеливались осуждать этот акт публично, потому что, если можно творить такое, то никто не может быть уверен в ненаказуемости собственных деяний.

Следующим шагом стало аннулирование акта «Titulus Regius», акта, который объявлял детей короля Эдуарда вне закона и делал королем Ричарда. Акт был аннулирован, вопреки обычаям, даже без прочтения, и все его копии подлежали сожжению, ослушавшимся же грозили пытки или смерть. Смысл действий Генриха ускользнул от простых обывателей, но пэры и дворянство поняли все достаточно хорошо.

– Он собирается жениться на принцессе Елизавете, – заметил Эдуард, когда это известие достигло Йорка.

– Естественно, – презрительно отозвалась Элеонора. – А признав её законной дочерью короля, он надеется прочнее ухватиться за трон, который украл. Но ты забыл одну вещь.

– Какую именно?

– Если он признает её законной дочерью короля, то законными становятся и все остальные – все её братья и сестры. А это значит...

– Ну конечно же! Милорд Бастард тут же опять становится королем. Королем Эдуардом Пятым.

– Эдуард, ты, наверное, поглупел, иначе ты так бы не радовался, – кисло заметила Элеонора. – Неужели ты не понимаешь, что теперь ему придется всех их убить?

Лицо Эдуарда потемнело.

– Да, теперь я понимаю. Простите меня, матушка. И как вы думаете, что он теперь предпримет? Он же не может просто казнить их – ему их не в чем обвинить.

– Он мог бы что-нибудь придумать, не сомневаюсь, но суд над ними только напомнит всем, что Эдуард когда-то уже был королем. Нет, я почти уверена, что он избавится от них по-тихому. В один прекрасный день они просто исчезнут, и никто никогда ничего о них больше не услышит.

– А остальные? – не поверил Эдуард. – Уорвик? Братья Линкольна?

– Тидру придется держать их в заточении до скончания века. Но я думаю, что он избавится и от них, от одного за другим, как только появится такая возможность, а также и от всех прочих, в ком течет хоть на каплю больше королевской крови, чем в нем.

В январе Генрих Тюдор женился на принцессе Елизавете, которая пользовалась большой любовью среди лондонцев, очень жалевших, что ей пришлось выйти замуж за Валлийца. Маргарет и Генри все еще оставались в Лондоне – Маргарет ожидала второго ребенка – и видели, как по улицам двигался свадебный кортеж. Оба отметили, что принцесса выглядела глубоко несчастной. Но потом ко двору прибыла мать Валлийца, и у всех, кто лицезрел её, больше не оставалось сомнений, кто будет истинной королевой при Тюдорах. Она покинула постель предателя Стэнли, к которой была прикована брачными узами, освободилась от супруга и поселилась в Лондоне. Стэнли же большую часть своей последующей жизни провел в уединении в своей усадьбе.

Нед по делам ездил в Лондон, останавливался у Маргарет и Генри и поделился с ними страхами Элеоноры насчет будущности братьев новой королевы.

– У нас такие же сомнения, – сказал на это Генри. – По правде говоря, нам совсем не по душе оставаться здесь. Маргарет чувствует себя какой-то оскверненной, а я – слишком уязвимым. Но мы думаем все-таки пожить еще в Лондоне, пока не родится ребенок – в положении Маргарет трудно пускаться в дорогу. Но как только мы сможем тронуться в путь, мы передадим все дела агентам и уедем на север. Впрочем, при этом дворе у нас и дел-то не слишком много – Валлиец одевается, как какой-нибудь пастух, и заставляет принцесс штопать свои платья. И даже если бы им потребовались мои услуги, я совсем не уверен, что согласился бы их оказывать.

– Мне так жалко бедную принцессу, – опечалилась Маргарет, – это же надо, выйти замуж за убийцу собственного дяди, запершего всю твою семью в тюрьму и живущего, как с женой, с собственной матерью!

– Потише, Мэг, – предостерег её Генри.

– Да что там говорить, он же не относится к принцессе как к своей жене, разве не так? – отмахнулась Маргарет. – К ней, бедной, никто даже не заходит, а его мать принимает всех иностранных послов и проводит наедине с сыном целые часы, и никто в это время не смеет тревожить их уединения.

– А, да ладно, Бог с ними, мы все равно скоро уедем. Ребенок должен родиться в июне. Значит, уехать мы сможем где-то в июле и к концу месяца будем уже дома.

– Как раз к дню рождения бабушки, – сказал Нед, улыбнувшись в первый раз за все время их разговора. – Ей в августе исполнится семьдесят, как вы знаете, и мы собираемся устроить особое торжество по этому поводу – богатый стол и много музыки, которую она так любит.