Михаил Шевердин - Набат. Агатовый перстень

—  Да, господин Нукрат, — пробормотал Хаджи Акбар, — побежала...  какая  скорая.

—  Что хочешь с ней делать? Она, я слышал, опасная.

—  Ты куда побежала, потаскуха?

Жаннат молчала.

—  А она красивая! — вдруг вмешался Нукрат. — Такую красивую нельзя   убивать...  

—  Подожди, — заметил другой. Он тоже не спускал глаз со слабо освещённого лица Жаннат, — мы её запрём.

—  Правильно, — воскликнул Нукрат, — в нашем поло­жении шум опасен. Вот мы уедем за реку, а тогда, Хад­жи Акбар, делай, что хочешь.

И  Жаннат заперли  в хлев.

Она кинулась к двери и изо всех сил забарабанила в неё кулаками. Молодая женщина стучала и кричала до тех пор, пока не раздался тихий голос Раимы:

—  Что ты кричишь?

—  Выпусти меня, мама.

—  Не кричи. Надо слушаться мужа. Вот посиди нем­ного, подумай.

—  Мама!

Но шаркающие шаги медленно удалялись. Жаннат заплакала.

Глава двадцать девятая. РОЗЫ   ГОСПОДИНА   КАСЫМБЕКА

                                               И маленький камень разбивает большую голову.

                                                                                          Пословица

                                               Соловей живёт в саду, сова — в развалинах.

                                               Всякий создаёт жилище по своему обычаю.

                                                                                          Саккоки

У древней бальджуанской дороги, на высоком красном холме стоит курганча — усадьба. Вернее надо сказать, стояла. Сейчас, кроме груды глины да обрушенных стен, среди которых по ночам кричит птица горя байкуш, там ничего не осталось.

В те давно минувшие дни дом на красном холме стоял — и не только стоял, а грозил всей долине, всем дехканам и пастухам на много вёрст кругом. Его обхо­дили далеко, хотя единственная удобная дорога проходила мимо его слепых стен с пробитыми в них отверстия­ми-бойницами. Хозяин дома пользовался дурной славой: поговаривали упорно, что он любил заглядывать в чужие перемётные сумы и кошельки, впрочем не столько сам, сколько лихие джигиты, его слуги. Но, пожалуй, самое страшное — дом считался обиталищем махау — проказы. А махау поопаснее разбойников. Можно по крайности примириться с потерей нескольких десятков рублей или сотни-другой аршин ситца, но от проказы нет избавле­ния...

Фасад курганчи, окружённой высоким, в четыре сажени, прочным дувалом, не имел ни ворот, ни калит­ки, ни выхода на бальджуанскую дорогу.

Чтобы попасть в усадьбу, надо было объехать кру­гом по тропинке, протоптанной в зарослях полыни, каперсов и колючки.

В правой половине курганчи высилась большая постройка с видневшимися даже снаружи резными деревянными колоннами террасы. «Как в мечети!» — говорили дехкане с осуждением. Слева стояло тоже двухэтажное здание, но с большим окном, позволявшим отлично видеть через наружную стену, что делается на дороге и в долине.

Едва только вдалеке, в степи, начинал пылить всад­ник, как из-за кургана выходили два махрама в боль­шущих засаленных чалмах и садились в тени урюкового дерева, что росло на обочине дороги, у дряхлого мости­ка, переброшенного через арык, в котором никто и не помнил, чтобы текла вода.

При приближении всадника махрамы вставали и низко кланялись ему, безразлично, будь то богач в шёлковом халате, важно восседавший на красивом скакуне, или оборванный дехканин на тощем ослике. Покло­нившись, махрамы смиренно обращались к проез­жему:

«Да будет вам известно: наш хозяин мудрый Касым-бек прославился на весь Кухистан своими заботами о благоустройстве дорог и мостов. Не откажите доброхот­ным даянием содействовать богоугодному деянию!!»

Они хватали коня или ишака под уздцы, заставляли всадника спешиться и обшаривали его. При малейшей попытке проезжего оказать сопротив­ление или просто возмутиться,   из-за угла выбегали еще полдюжины молодцов, уже с винтовками. На крыше углового здания появлялся сам хозяин усадьбы и начи­нал увещевать упрямца. Искажённое, опухшее лицо, сиплый, надтреснутый голос действовали сильнее угроз. Остановить, а тем более наказать Касымбека никто не решался. Да и кому охота переступать порог жилища прокажённого? К тому же поговаривали, что и все слу­ги Касымбека — тоже прокажённые.

В народе прозвали усадьбу Касымбека — Махаукала то есть замок прокажённых.

Сегодня скакавшего во весь опор по дороге одино­кого всадника увидели издалека, и, как обычно, два махрама неторопливо вышли из дома и стали под урюковым деревом.

Всадник спешил. Поравнявшись с поджидавшими его касымбековскими чалмоносцами, он без приглаше­ния осадил загнанного, взопревшего коня и крикнул:

—  Здесь, что ли, Касымбек?

—  Не кричи, дорогой! — сказал один из махрамов. — Слезай, дорогой! Поговорим, дорогой!

Оба они уже крепко вцепились с двух сторон в поводья лошади.

—  Проваливайте! — всадник, сверкнув белками глаз, поднял угрожающе    камчу. — Не видите, что ли... я — Иргаш.

—  Не волнуйся, дорогой! —  не теряя спокойствия, проговорил  махрам. — Вон у тебя какой бархатный камзол. Отличный камзол! Да и конь не плох.

В ответ Иргаш разразился руганью, но махрам толь­ко усмехнулся и обычным в таких случаях речитативом пропел:

—  Да будет вам известно, проезжий! Наш хозяин, мудрый Касымбек, прославился на весь Кухистан дела­ми благотво...

—  Знаю, знаю, слышал. Эй, вы, уберите руки.

—  Нет, сначала соблаговоли,  уплатить, — и чалмоносец уцепился за сапог Иргаша.

—  Проклятие! Пусть всех вас поразит проказа, — заорал Иргаш, — да поймите вы, наконец: я еду к ва­шему прока...

— Пропустить его, — прохрипел с крыши голос Ка­сымбека. — Пусть заходит.

Пожав плечами, махрамы отпустили поводья и прово­дили Иргаша вокруг курганчи.

Через низенькую калитку и длинный глухой проход они проводили его во двор.

Розы, множество роз, самых разных, поражали здесь взор пришельца. Здесь были и красные с бархатистыми лепестками, на которых драгоценными каплями сверкали росинки, и белые ширазские, подобные скромным дев­ственницам, стыдливо прячущим свои нежные прелести в зелёном шёлке, и   желтоватые китайские, от запаха которых голова начинает кружиться в несбыточных меч­тах, и громадные, с блюдо величиной, цейлонские, при виде которых мысли уносятся в дивные южные страны, где никогда нет зимы и снега и где по ночам распуска­ются таинственные цветы. Но не только розами пора­жал взгляд сад Касымбека. Тысячи цветов цвели здесь с самой ранней весны до зимних холодов: ирисы, гиа­цинты, пионы, лилии, настурции. Распространяли острый дурманящий запах целые грядки райхона-базилика, кам-фарной полыни, валерьяновой травы, какого-то необыкновенного клевера,   лимонника, неведомых пахучих растений, найденных в таких ущельях, куда и нога человеческая не ступает, и разведённых здесь ру­ками опытнейшего      садовника-цветовода Субхана Махджана из Лахора и его помощников. Сам  жесто­кий, с холодным сердцем, не ведающим чувства красоты, Касымбек пресмыкался перед своим садовником и испол­нял малейшие его капризы. И   поистине, на цветы в доме Касымбека тратилось не меньше, чем на лошадей и на оружие. Люди Касымбека бродили по всем странам Востока и Запада, выискивая семена, сеянцы, черенки новых растений, но только таких растений, которые благоухали ароматами. Цветы, лишённые запаха, хоть и поразительно красивые, изгонялись из  цветника Касымбека  беспощадно.