Михаил Шевердин - Перешагни бездну

А тут — и по спине Сахиба Джеляла заструился холодок — к дереву крался, готовясь к прыжку, сам Чингисхан, каким запечат­лели его средневековые миниатюры. Жажда истребления, убийст­ва горела в черных глазах Сеида Алимхана, и всё лицо его подергивалось в приступе охотничьей страсти.

Можно ли так ошибаться? Да он совсем другой, он свирепый, берегись!

А сорока? Что ж, сорока вела себя непринужденно. Ей и дела не было, что в этом дворике повелитель Бухары принимал самых почетных деятелей стран Востока и Запада, решал дела, касав­шиеся судеб миллионов людей. Сорока стрекотала, вертела своей черной, изящной головкой светской сплетницы и продолжала от­чаянно и оглушительно злословить. Всё дичее делался взгляд Сеи­да Алимхана, всё судорожнее сжимал оружие мести в своей руке, которая медленно-медленно заносилась назад и вверх.

Сорока ничего не боялась. Да и где это видано, чтобы вертлявая птица могла опасаться неуклюжего, неловкого двуногого. И сорока продолжала крутить своей головкой так, что бусинки её глаз поблескивали задорно и вызывающе, а из клюва вырывалось всё более громкое верещание, которое нельзя было истолковать иначе, как ругань в адрес кравшегося к деревцу человека.

Кто мог вообразить, что их высочество эмир вздумает срывать свое раздражение мирового, так сказать, масштаба на какой-те задиристой пичужке.

Р-р-раз! Молниеносно рука распрямилась. С точностью пращи ком глины сшиб с дерева сороку. Стрекотание оборвалось.

«О-омин обло!» — молитвенным жестом Алимхан провел ла­донями по сразу же побелевшим щекам и вороной бородке. Удов­летворенный, спокойный, направился он к тахте, даже не удостоив взглядом трепыхавшуюся на земле птицу, на кипенно белой груд­ке которой выступило кровавое пятнышко. Враг повержен в прах!

«Вот какие мы!» — говорила осанка эмира. Он ждал славосло­вии. И похвалы последовали, но не от Сахиба Джеляла, а от Начальника Дверей, который, оказывается, подглядывал и под­слушивал, сидя на корточках за калиткой, и теперь почтительным возгласом выдал своё присутствие. Эмир нахмурился, показывая, что он недоволен. Но лучше заслужить от повелителя «Рохля ты!», нежели воздержаться от восторгов, когда дело касается охотничь­их успехов их высочества. Начальник Дверей знал слабость своего хозяина и повелителя.

Что ж, Начальник Дверей заслужил еще большую благосклон­ность Алимхана, а господин Сахиб Джелял имел возможность еще и еще раз убедиться, что Алимхан вовсе не такой безобидный тюфяк, за какового себя выдаёт в глазах всего света.

Ну, а Сахиб Джелял совсем не глупая сорока. Во всяком случае, Алимхан раскрылся. И вовремя. Не прилети во дворик птица, бог знает, на ком бы эмир сорвал свою досаду, вызванную возра­жениями. А кто любит, когда ему перечат.

После утреннего намаза эмир пригласил «своего драгоценного друга и советника» к себе в интимный, полный зелени и запаха райхона, дворик, чтобы побеседовать за чаем и посоветоваться. Результаты поездки Сахиба Джеляла были, прямо сказать, обес­кураживающие.

Едва они переломили лепешки и выпили по пиале ширчар, Алимхан забубнил, не сводя своих угольно-черных глаз с лица собеседника:

—  Значит... не хотят инглизы-собаки... не желают... Так... Что будем делать... а?..

— Я  говорил  уже:  инглизы  говорят — давайте золото,  много золота.  Вкладывайте  капиталы.— Он  сделал  паузу и  следил за помрачневшим лицом Алимхана.— Платите, говорят, за оружие и снаряжение. Иначе ннглизы не будут иметь дело с вами, с эмиром.

—  Но джихад!.. Непременная обязанность мусульманина... осо­бенно против безбожников большевиков... Вы толком не объясни­ли, не доказали инглизам... Сами не убеждены, наверно. Некото­рые держат руку Советов... Сами инглизы торгуют с Внешторгом... Не хотят джихада...  Ведь каждый   правоверный  обязан  идти  в джихад. Я так хочу!..

В своем раздражении Алимхан уже не сдерживался, и голос его все время срывался.

Своим ответом Сахиб Джелял показал, что он отлично понял заднюю мысль эмира:

—  Конечно, джихад оправдан, когда в нём есть необходимость. К примеру говоря, в случае нападения на мусульманские народы европейских завоевателей. Од-нако сейчас джихад готовится про­тив бухарцев и туркестанцев, а они в большинстве — мусульмане. Проливать кровь мусульман нельзя.

Ни одним словом Сахиб Джелял не напоминал больше о золо­те.. Алимхан обрадовался и перевел разговор в богословский спор. Он припомнил слова корана: «Мусульманин может сражать­ся  против мусульман, если жизнь его и имущество  подвергают опасности». А имущество его, эмира, и даже жизнь подвергаются опасности уже скоро десять лет.

—  Джихад! Джихад! Инглизам надо доказать... великое дело, объяснить... Там, в Бухаре... всюду в Туркестане вполне назрело... подготовлено... Наши лазутчики в благословенных наших владе­ниях...  Радостные встречи...  Верноподданные  полны  преданности нам — преемнику первых халифов... Сотни тысяч верных мюридов день и ночь возносят моления о нашем возвращении... ждут... Го­товы поднять знамя джихада... весь народ с нами... а?.. Не правда ли?.,  а?..

Руки Алимхан сложил на животе, готовый выслушивать славо­словия, проливающие бальзам на сердечные раны. Но Сахиб Джелял хоть и проливал обильный бальзам, но такой, который быстро набил оскомину.

«Да, действительно, во многих местах Туркестана идёт борьба, которую можно назвать джихадом. Но джихад выражается в убийствах из-за угла. Газии эмира убивают дехкан, засевающих хлопок, хотя знают, что посевы хлопчатника дело выгодное. Даже в ташкентской газете писали, что в Хорезме баи грозили карами всем, кто вздумает сеять хлопок. Дехкане сказали «хоп», разо­шлись по курганчам и... приступили к севу хлопка. Не побоя­лись угроз...»

— Тогда   в   Хазараспе   ишан   Матъякуб,— продолжал   Сахиб Джелял,—   начал нападать со своими людьми по ночам на дома работников сельсовета, чинить насилия, убийства.

— Матъякуб! — обрадовался  Алимхан.— Славный  газий!  Рев­ностный мусульманин!

— Этот ревностный газий до того всем поперек горла острой костью встал, что сами дехкане помогли его изловить.

— Арестовали?

—  Вор, носящий имя «Смерть», утащил драгоценности из сок­ровищницы его тела.

— Убили? — испугался эмир.

— Да, повадился волк в отару, там и голову оставил.

— Но зато в Янги-Арыке — вчера пришло письмо — убили Са­йда Камала, батрака. Подлец назвал имена почтенных баев... со­крыли земли и отары... от советских властей.

Захлебываясь слюной, Алимхан с наслаждением рассказывал о том, что близ Гиждувана убили трех женщин, посмевших уго­ворить мужей вступить в колхоз. В Карши подожгли большевист­скую школу. В кишлаке Ялмата, что под Ташкентом, посланцы эмира распространяли слух о начинающейся войне с Англией, и дехкане вернули баю Шаабдурасулю сорок восемь танапов за­бранной у него во время земреформы земли. Имамы мечетей повсюду грозят беднякам и батракам небесными карами, чтобы не зарились на имения баев. Во многих районах батраки отказыва­ются брать вакуфные земли, принадлежащие мечетям и мазарам. Эмир ликовал: