Анна Антоновская - Город мелодичных колокольчиков

Картлийские владетели возмущенно загудели. Качибадзе померещилось, что спинка его кресла накалилась докрасна, а Гурамишвили схватился за щеку, словно от зубной боли.

Запугивая княжество, тиран Арагви хотел провозгласить намеченную им сумму, но, боясь, что его заподозрят в измышлении, назвал лишь половину. И тут же похвалил себя за осторожность, ибо князья и от этого обомлели, а потом разразились такими криками, что оруженосцы и телохранители обнажили клинки. Владетели вновь напомнили, что все, что полагалось царю, уже за год вперед заплатили. И еще трех месяцев не прошло… Вдоволь пошумев, князья поинтересовались, какой ответ выковал Зураб в кузнице своего ума. Оказывается, от имени князей Зураб ответил устно отказом и, обратясь письменно к царю, предложил прислать три тысячи дружинников, дабы с их помощью обложить азнауров. Без шашек просимое не собрать.

Долго и дружно хохотали князья, восхваляя Зураба. Качибадзе померещилось, что спинка его кресла стала голубой, как небо. А Гурамишвили облегченно вздохнул, словно ему безболезненно вырвали сломанный зуб.

И, точно в пылу откровенности, Зураб воскликнул:

— Царь царей одобряет обложение азнауров, но… только с помощью картлийских дружинников. А если так, то почему должны кахетинцам собранное отдавать?

— Не должны! — выкрикнул Церетели. — Не должны!

— Ты думаешь, дорогой… — Джавахишвили захлебнулся. — Князья!.. Обсудим!..

— Обсуждать незачем, милостиво соберем с каждого замка по пятьдесят дружинников и ринемся на азнауров.

— А если они царю пожалуются? И вдобавок предложат взять в свою службу и их войско? — осторожно заметил Палавандишвили.

Князья примолкли. Подумав, Липарит сказал:

— Мыслю, царя обрадует наша расправа. Но «богоравный» тут же потребует себе трофеи и до последнего шаури отберет. Кроме убытка, нам ничего не достанется.

— Вселюбезные! Я еще такое думаю, — заметил Цицишвили. — Азнауры молчать не будут, тоже оружие обнажат. Многие из них выученики Саакадзе. Значит, мы и людей должны потерять и конями пожертвовать.

— А прибыль кахетинцы заберут! — завопил Квели Церетели, задыхаясь так, словно без скакуна промчался не менее чем две агаджи. — Я не согласен, и так от саакадзевцев потерпел.

— А кто согласен за чужих сражаться?

— Почему за чужих, князь Качибадзе?

— Э-э! Если добротой страдаешь, пошли от замка Эмирэджиби свою долю… На твоем знамени лев рубит гиену.

Затихшие было князья опять заволновались. Уж очень соблазняла возможность присвоить азнаурские богатства. И кто-то воскликнул:

— Достойные витязи, выходит — мы преданы поруганию? И на своей земле отныне не властны?

Выждав, когда князья распалились до предела, Зураб медленно произнес:

— Князья! Как ни горько, вы правы: мы не властны на земле своей! Ибо все лучшее забирают приближенные царя… А они, покарай их бог, все кахетинцы… И это теперь, когда мы сами можем обогатиться, особенно землей, лесом, виноградниками… Ведь если монеты можно укрыть, то землю никак не схоронишь. А вы знаете, как щедро Саакадзе раздавал именно землю своим азнаурам.

— Что же ты предлагаешь, Зураб? — почему-то насупился Вахтанг Кочахидзе и стал похож на филина.

— Не я, а вы, цвет царства, должны решить: или совсем отказать, уповая на справедливость, или отдать трофеи кахетинцам, или…

— Или что? Говори, князь! Выходит, раздразнил богатством и мимо хочешь пронести?

— Не таков князь Зураб Эристави, чтобы мимо князей проносить не только фазанку, но и воробья. Я предлагаю использовать золотое правило: «Сильный, не спи!» и отнять у злейших врагов наших, азнауров, все, от пашни до папах, и добычу честно поделить между нами, князьями.

— А если царь свою долю потребует: и папахи и пашни?

— Царь сам не потребует — «богоравный»! А его советчикам откажем.

Вновь наступила тишина. Владетели погрузились в раздумье. Их соблазняло богатство, но… пойти против царя?.. Наиболее благоразумные уже решили отказаться, используя серебряное правило: «Своя голова ближе к телу». Но большинство не в силах было это сделать. Поднялся Липарит:

— Значит, князь, к непокорности царю призываешь?

— Я?.. Уж не ослышались ли? Теймураз-царь — отец моей жены. Я кровь пролью за ту любовь, которую он питает ко мне. Призываю ударить по рукам кахетинских князей, вырывающих у нас изо рта не только лучшие куски сочного мяса, но и кости, предназначенные для кормления собак. Достойные! Даже купцы собираются дать отпор кахетинскому купечеству. Что же, княжество глупее или трусливее владык майдана?

— Прав! Прав Зураб!.. Доколе нам лобызать цаги Чолокашвили, из дерева вытесанного!

— Кто лобызает? Ты, Церетели, перестал ездить в Телави, а мы еще не начинали, помогай нам бог!

Дружным хохотом ответили на шутку старика Эмирэджиби.

Нельзя было понять, согласны князья или нет: одни настаивали: «прав!», другие упрекали, что призывает к недопустимому — унижению престола царского.

Не ожидал Зураб такого сопротивления наиболее влиятельных и, хотя не верил в легенду о Тэкле, решил применить это сильно действующее оружие. Встав, он придал лицу торжественное выражение:

— Друзья! Я главное не сказал: нам грозит непомерная опасность, ибо воцарение Тэкле равно возвращению Саакадзе.

— Помилуй и спаси нас, пресвятая богородица!..

— Ты прав, Квели Церетели. Ибо спасутся только Мухрани, Ксани и Барата.

— Мало спасутся, но еще помогут «барсу» доконать нас.

— А о Шадимане почему забыли? Или не он чудом избежал удара твоего меча, Зураб Эристави? — сухо спросил Липарит, кинув на черную спинку кресла взгляд, полный ненависти. — Еще недооцениваешь азнауров, — тоже от тебя, Зураб, немало гозинаков с перцем поели. Сейчас жаждут запить их вином, похожим на княжескую кровь.

Тревожно оглядел князей Зураб. Снова скакун его судьбы топтался перед барьером строптивцев. И он решил, что надо отступать, ибо временное отступление, как учил Георгий Саакадзе, не есть поражение. Приложив ко лбу перстень с вырезанным на камне хевсурским крестом, он медленно проговорил:

— Благородный князь Липарит, мы все знаем твою мудрость и отвагу и внимаем тебе, как воин трубному призыву. Что ты предлагаешь?

— Прибегни, Зураб, вновь к обложению азнауров, ибо царица Тэкле уже воцарилась над ангелами в раю.

— Если так, почему церковь играет на том, что стало достоянием неба?

— Выгодно, князь Цицишвили. А еще — на духовенство Кахети сердятся наши иерархи: за первенство те сражаются. Пока царь колеблется, но может и согласиться. А наш святой отец такое не любит. И определило черное княжество пугать паству именем страдалицы Тэкле, мужественной и самоотверженной жены святого царя-мученика Луарсаба Второго. Не грех ли, князья, тревожить тень ушедшей за своим царем?