Михаил Шевердин - Набат. Агатовый перстень

Она стояла у порога, и поднятая рука её замерла в воздухе. Молодая женщина не решалась толкнуть ста­рую ветхую дверку из трухлявых досок.

Пять дней и пять ночей Жаннат шла по горам, прячась от людей, пробиралась среди камней и скал через камышовые заросли, дрожа от страха, питаясь листьями и кореньями трав. Куда она шла, Жаннат точно не знала. Она имела смутное представление, где проходит гиссарская дорога. Найти бы эту дорогу, а тогда она легко добралась бы до родного кишлака. Но только раз в жизни Жаннат ехала, вернее, её везли тогда в Гиссар как рабыню, и она меньше всего дума­ла о том, чтобы запомнить путь. А сейчас она боялась спросить редких встречных путников, где лежит эта дорога, Жаннат в панике пряталась от них. Она пле­лась по целине, делала огромные обходы, удлиняя и запутывая путь. Но какой-то животный, подсознатель­ный инстинкт влёк её вперёд и вперёд, помогая ей избегать опасных встреч с людьми, одичавшими, обезу­мевшими от голода и несчастий, и особенно с озверев­шими от крови басмаческими шайками, бродившими по стране. Жаннат родилась в горах. Она знала горы и умела остерегаться всего неизвестного, всего подозри­тельного. Она пробиралась через горы и холмы.

Наконец на шестой день она вышла на вершину зна­комого холма. Внизу среди деревьев, лежал кишлак. Сердце рванулось и затрепетало в груди. Солнце уда­рило Жаннат фейерверком лучей в лицо из-за столь знакомой горы, и она узнала родной дом...

... Она, наконец, решилась. Толкнула калитку и пере­ступила порог.

Из круглого отверстия хлебной печи вырывалось пламя, освещая сухое старушечье лицо.

—  Мама! — закричала Жаннат.

Она всё забыла: и то, что родители разрушили её детство, и то, что они бросили её в пучину бед, и то, что они искалечили ей душу. Рыдая, она прижималась к старухе, ощущая щекой тепло материнской груди, прикосновение трепетной руки к волосам.

Задыхающимся голосом Раима шептала:

—  Доченька, доченька, девочка моя. Перепёлочка моя... нет у тебя гнезда.    Куда полетишь, птичка моя, там песни поёшь, бедненькая...

Она хотела бы лежать вот так в материнских объ­ятиях всю жизнь, вечно...

—  Ага, те-те, жена, ты явилась! — прозвучал зна­комый, слишком знакомый голос.

Трудно возвращаться из мира грез к жизни, к суро­вой действительности. Полная смертельной дрожи Жаннат подняла голову.

—  На возвышении, где всегда сидел после дневной ра­боты угольщик, папаша Хакберды, сейчас расположил­ся, полулежа, опираясь локтём на старую, слежавшу­юся в камень подстилку, Хаджи Акбар.

Багровые краски его щёк и носа, набухшие пры­щи, толстый выпиравший живот — всё показывало, что он изволил только что плотно поужинать и пре­дается приятному отдыху. Пальцы его играли зёрнами четок.

С видимым интересом поглядывал Хаджи Акбар на Жаннат. Но ни малей-шего удивления не выражало ни его лицо, ни глаза. Не подобает настоящему мужчине, почтенному человеку, удивляться.

—  Ну вот ты и пришла.

Он не вскочил, не бросился на Жаннат, он даже не шевельнулся и только искоса глянул на калитку, измеряя расстояние, успеет ли Жаннат добежать рань­ше него,  и убедился, что ей некуда деться.

—  Господи, если у тебя жена  развратна, что поль­зы от добродетели мира! — вздохнул он так, что зако­лыхался его выпятившийся из-под камзола    живот. — Вот что получается с женой правоверного, если она вступит на путь неповиновения и греха.

—  Я умираю от жажды и голода, мама, — просто сказала Жаннат.

—  Стойте, Раима-бегим, вы хозяйка этого дома, а в своей норе и мышь госпожа. Дело ваше, но неужто вы примете эту блудницу как дочь, те-те...    Посмотрите на неё, на платье. В Бухаре последняя проститутка постыдится показаться на людях такой грязной, обор­ванной, косматой, хэ-хэ!

И Хаджи Акбар разразился сиплым, неестественным смехом так, что брюхо его заходило ходуном.

—  Мама, что делает у нас в доме этот человек? — спросила Жаннат, отстраняясь от матери. — Что ему здесь нужно?

—  Доченька, я не понимаю, — забормотала старая Раима, — он твой муж. Что случилось? Почему он руга­ет тебя? Или ты провинилась перед ним... Он хороший зять, у него много денег...

—  Умоляю, мама, я еле жива... Потом тебе расска­жу... Я немая, видящая сны, а мир глух. Если я рас­скажу, что со мной случилось, услышат ли, поймут ли люди...

—  Но что случилось?

—  Он не муж мне. Он дал мне тройной развод... Он убийца  и басмач.

—  Посмотрите-ка на неё, как она разговаривает, ой-бой! Ах да, мы — комсомолка! Ах да, мы — агитатор! Хо, хо, хо! А вот насчёт нас, те-те, госпожа комсомол­ка, вы и ошиблись. Мы не убийца, хэ-хэ, и не басмач... Мы теперь командир Красной Армии, хэ-хэ. Доверенное лицо высокого командира... те-те... самого команди­ра Гриневича.

—  Ах, Алексей Панфилович здесь! — не удержалась Жаннат. От радости  сердце у неё дрогнуло.

—  Подожди!.. Не перебивай мужа, пока он говорит... Я мужчина, и моё дело — решать, жена ты мне или не жена... — Хаджи Акбар сел и важно сказал: — Подойди-ка поближе... Я посмотрю, годишься ли ты ещё... Э, ничего.  Я отменяю «уч талак», и ты будешь прислу­живать мне, ухаживать за мной, те-те... стелить по­стель. Я сказал!

Молодая женщина еле держалась на ногах от из­неможения, слабость охватила все её тело. Пылающий огнем кружок тандыра прыгал в её глазах, но она всё же нашла в себе силы сказать:

—  Не дождешься, собака, — и, еле передвигая натру­женные, израненные    ноги, пошла в михманхану. За ней, охая и причитая, побрела старуха...

Жаннат даже не помнит, во сне или наяву она слышала хриплый хохот Хаджи Акбара снаружи и ти­хие, робкие слова матери, которые она шептала    ей на ухо:

—  Он большой человек. Он бек, он князь, он ока­зал честь...  живёт в нашей покосившейся хижине. У него полная мошна золота. Он нас с Хакберды  ос­частливил... Каждый день мы едим мясо. Меня зовёт не иначе, как Раима-бегим, госпожа Раима. А ты что? Нужна ты ему! Станешь артачиться, другую жену най­дет. Если у богача жена помрёт, у него постель обно­вится, если у бедняка помрет жена, голова закружит­ся... Дело известное. Одумайся: лягуш-ка без хвоста — женушка без ума, доченька. Поверь ему. Он умный, он храбрый.

Жаннат заснула. Она хотела спать. Только спать. Ей было все безразлично, и она спала. Всю ночь ей снилось, что она идёт к казану, от которого так чу­десно пахнет жареным, и перед ней всё время появляет­ся на блюде жирная, аппетитная баранья туша, вдруг непостижимо расплывающаяся сальной улы-бочкой пры­щавого лица Хаджи Акбара.

Проснулась Жаннат только поздно вечером, бодрая, отдохнувшая. Первое, что бросилось ей в глаза, — винтавки, стоявшие в углублении тахмана, и патронташи. Подивившись, откуда у них в доме столько оружия, молодая женщина вскочила и подбежала к двери.