Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

— Что в городе? Как восстание? Почему сейчас не слышно стрельбы? Разве бой прекратился? А как в Петрограде? В Москве?.. А на фронте? Говори скорее: как там фронт?..

Иванов поворачивался туда и сюда — каждый спрашивающий тянул его к себе, — он улыбался и наконец замахал руками:

— Тише, тише, товарищи! Все расскажу! Только коротко! Я не арестованный, а парламентер, в нашем распоряжении всего десять минут…

Но его снова и снова засыпали вопросами: товарищи третьи сутки были отрезаны от внешнего мира толстыми стенами здания штаба и непробивной стеной стражи из разъяренных офицеров и юнкеров.

Наконец Иванову с помощью комиссара Кириенко, который стоял рядом с видом начальника тюрьмы, приведшего к заключенным родственника на короткое свидание, — удалось утихомирить товарищей, в нескольких словах сообщил о положении в городе: восстание продолжается, бой лишь притих, что–то вроде краткого перемирия, дальнейшие события покажут, каков будет финал. Сейчас еще рано об этом говорить. Хотя…

Он указал глазами на своего спутника: не при нем же!

Комиссар Кириенко перехватил движение Иванова и сердито сказал:

— Да–да! Прошу к делу и — поскорее! Генерал разрешил только десять минут для… обмена мнениями.

Тут–то и вырвался вперед Юрий Пятаков.

Сердито сверкнув глазами, он почти прошипел в лицо Иванову:

— Вот вам пожалуйста! Теперь убедились? Три дня и три ночи льется кровь — и сейчас еще рано говорить о результатах! Теперь вы наконец убедились, что это была авантюра?

Иванов почувствовал, как по телу его пробежала дрожь. Неужто и в самом деле предал?..

Но Иванов сдержался. Холодно, однако весь клокоча гневом, он ответил:

— Если б не твоя… бабья позиция, если б мы сразу приняли решение о восстании, мы бы успели подготовиться и все бы уже давно закончилось… нашей победой… В частости, Второй гвардейский с Евгенией Бош был бы уже здесь!..

Не были бы и вы арестованы!

Но комиссар Кириенко затопал ногами:

— Никаких разговоров о дислокации войск! Если речь коснется военных тайн, свидание будет прервано немедленно!..

Иванов овладел собой:

— И в самом деле — к делу. Я пришел в штаб с ультиматумом, товарищи. Наши требования: штабу — прекратить боевые действия и сложить оружие, всем военным и гражданским учреждениям Временного правительства — признать власть Советов! Но предварительно — первое условие — освободить вас, незаконно арестованный революционный комитет, избранный по всем законам демократии — Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Среди ревкомовцев пробежал гомон. Раздались радостные возгласы. Только Лаврентий страстно и возмущенно крикнул:

— Нелепость! Это — первое условие?! Раз вы действуете, раз восстание идет — не имеет значения, в рядах ли мы восставших или здесь, в каземате! С нами пусть поступают как хотят! Это не должно быть помехой для самых решительных действий!..

«Вот уже и ответ» — с облегчением вздохнул Иванов.

И у него сразу стало спокойно и легко на душе. Ну конечно же — товарищи просто не придают значения своей личной свободе, не хотят принимать ее от штаба ценой каких бы то ни было уступок, а штаб подло толкует это как нежелание выйти на волю.

— Это хороший ответ, друг Лаврентий! Ты говорил за всех? — Иванов пробежал взглядом по лицам окружающих. — Но все равно это требование будет стоять первым, самым первым среди всех наших требований. Потому что это — требование революционной законности!

— Правильно! — послышались голоса. — Наша судьба и наша жизнь не имеют значения, но раз условие поставлено — не идти ни на какие уступки! Добиваться полного удовлетворения всех требований!

— Я думаю, — крикнул Гамарник, — что наша судьба тоже имеет значение: если мы выйдем на волю, мы сможем принять участие в восстании. А ведь мы — руководство!

Его иронически прервал Картвелишвили:

— Как видишь, нашлось руководство и без нас! Мы — всего лишь десяток бойцов, и если…

Но тут вмешался Юрий Пятаков:

— Товарищ Лаврентий прав: мы — только десять бойцов, а сейчас… — он саркастически улыбнулся, — десять заключенных. Что мы можем? И пускай восстанием руководит тот, кто его поднял…

— Я совсем не то имел в виду, — сердито возразил Картвелишвили, — я о том, что если вопрос о нашем освобождении будет в какой–то мере связывать действия восставших, то незачем думать о нашей судьбе и считаться с нашей жизнью.

— Правильно! Правильно! — закричали товарищи.

Гамарник пожал плечами:

— Но ведь мы — ревком, нам поручено возглавить…

— Нам поручено воевать, а не возглавлять! — взорвался наконец Леонид Пятаков, до сих пор угрюмо и молча стоявший в стороне.

Юрий Пятаков подхватил:

— Верно! — Он туг же поправился. — Собственно, я сказал — верно в ответ на слова товарища Лаврентия: мы должны сперва взвесить, что выгоднее: выйти нам на волю или…

Картвелишвили вскипел:

— Я не о том, что кому выгоднее! И не на волю выходить нам, а в бой!

— Тише, товарищи! — сказал Иванов, тревога снова защемила в его сердце: не было единомыслия среди товарищей, и Пятаков… Пятаков, пожалуй… способен предать. — Я не сообщил вам еще императивной части нашего ультиматума штабу.

Товарищи притихли. Только Юрий Пятаков фыркал и ворчал: он не терпел, когда его прерывали на полуслове, да и вообще был несогласен со всем, что здесь говорилось, так же как и с самим фактом восстания — безусловно преждевременного, безусловно сепаратного, да еще с кровопролитием! Когда дело дойдет до мировой революции, тогда — иной разговор. Но без межпартийного блока он осуждал восстание категорически. Картвелишвили из своего угла гневно поглядывал на него горящими глазами.

— Императивная часть нашего ультиматума такова: полчаса на размышление, после этого мы разворачиваем бой по всему фронту и, в частности, силами восставшей вместе с нами артиллерии стираем с лица земли штаб… Вот это здание, где находитесь сейчас и вы…

— Запрещаю! — взвизгнул комиссар Кириенко. — Запрещаю дальнейшую информацию! Содержание… предложений восставших — военная тайна!..

Но крик меньшевистского комиссара потонул в возгласах арестованных. Кроме того, в эту минуту в дверь вошел Боголепов–Южин и, наклонившись к Кириенко, что–то стал ему говорить. Кириенко слушал почтительно и со вниманием; по лицу его можно было понять, что офицер для особых поручений передает ему приказ генерала.

Иванов еще успел только крикнуть:

— Но мы не можем пойти на обстрел штаба, пока вы здесь! Восставшие не согласятся на убийство своих товарищей…