Анна Антоновская - Ходи невредимым!

– Силком не возьмут! – добродушно проговорил Вавило Бурсак. – А ну, пятисотенный, сказывай, как лучше ухлебосолить басурманов?

– Немедля начинать дело: первые персы еще глаз не протерли, вторые не развернулись, а третьи не подошли. Сотники, подымай стрельцов!

– Выводи казаков, есаулы!

В полумгле на башенной площадке показался Меркушка. Волосы его словно дымились, в глазах прыгали зеленоватые огоньки, но движения его были неторопливы, и сам он, как истый воин перед сражением, был весь сосредоточен и собран.

– Не обессудь, пятисотенный, и ты, атаман, не прими за грех, что не стал я дожидать и ударил всполох!

– Добре! – проговорил Вавило Бурсак, искоса поглядывая вниз, где уже выстраивались казаки, легко стучали прикладами пищалей стрельцы, а около церквушки поблескивали кольчугами и щитами дружинники.

– Молодец десятник! – подтвердил пятисотенный, незаметно любуясь Меркушкой, красота и отвага которого покоряли невольно.

Матарс и Пануш, накинув бурки, зорко просматривали местность. Не вызывало сомнения, что поспешный приход подкрепления к минбаши связан с приходом русских к «барсам». Несмотря на то, что Омар с предельной осторожностью провел стрельцов и казаков боковыми ущельями, они, очевидно, были обнаружены сторожевыми башнями Зураба Эристави. И вот арагвинский медведь обесславил себя еще одним предательством: одному ему известными тропами послал гонцов напрямик в Мцхета, где стояли пять минбаши со своими тысячами.

«Барсы» ошиблись. Подход ленкоранцев был вызван затянувшимся боем за Жинвальский мост. Так повелел Хосро-мирза, не дождавшись вести о взятии Жинвальской крепостцы. Но сейчас Матарс и Пануш кипели таким великим гневом на Зураба Эристави, что готовы были немедля ринуться на кизилбашей. Что же удерживало их? Кровь, – ибо, не говоря о дружинниках, немало русских должны были навсегда смежить глаза, если бы разгорелся неравный открытый бой. А они, «барсы», не желали потерь в рядах стрельцов и казаков. Поэтому Матарс и Пануш настаивали на обороне крепостцы, ибо при этом сохраняли выгодную позицию, в персияне вынуждены были бы вновь прибегнуть к неоднократным приступам и потеряли бы свое преимущество в количестве. Но и пятисотенный и атаман решительно отказались.

– Оно статно, – усмехнулся Вавило Бурсак, – что за плохою укрепою долго не усидишь.

– К победе не ходят тихим ходом, а летают лётом! – проговорил Овчина-Телепень-Оболенский.

– Но как бы не попасть в сети, – делая еще одну попытку отговорить их, сказал Матарс, – кизилбаши хитры.

– Авось! – непоколебимо ответили русские.

Омар никак не мог перевести это чудное «авось!». Но отвага и молодечество – природные свойства «барсов» – помогли им в этом бесшабашном восклицании расслышать что-то родное, от чего у каждого сердце забилось весело.

Избегая лобового удара, Матарс предложил другой способ нападения, пятисотенный и атаман внесли свои поправки, и в новом плане сочетались картлийская ловкость, казацкая смекалка и стрелецкая храбрость.

Поднялись туманы, поползли по скалам, нависая белыми прядями. Смутно виднелись ряды стрельцов и казаков. Пятисотенный спокойным голосом, точно говорил об облаве на волков под Истрой, поведал стрельцам о приходе новых сил кизилбашей и проникновенно закончил напутствием:

– Ребята, ломите дружно все, что будет впереди. А не одолеем, так ляжем костьми на месте и не положим бесславия на русское имя! По заветному слову наших дедов: мертвии бо срама не имут!..

Заканчивал и атаман свою речь, дышащую чисто казацкой удалью и бездомьем:

– Утекать, братцы, некуда – сами видите. До Терека – как до Днепра далеко; да там же нет у нас ни жен, ни детей – плакать будет некому. Так уж коли не то, так сложим головы добрым порядком и не покажем басурманам прорех и заплат на спинах казацких!

И завет предков, и презрение к благам земным, отразившиеся в речи пятисотенного и атамана, были понятны «барсам». И сейчас, когда туманом неизвестности был окутан грядущий день, им захотелось обрядом своих предков отметить новое братство. Пануш подозвав Нодара, и по знаку Матарса три клинка, блеснув, вырвались из ножен. Омар объяснил военачальникам происходящее, и против Матарса стал Овчина-Телепень-Оболенский, против Пануша – Вавило Бурсак, против Нодара, по его желанию, – Меркушка. Сурово сделали клинками надрезы на своих указательных пальцах Матарс, Пануш и Нодар, такие же надрезы они сделали на указательных пальцах русских и смешали свою кровь с их кровью, потом скрестили клинки, и каждый прикоснулся губами к клинку побратима. Выхватили клинки и дружинники и скрестили их с саблями стрельцов и казаков. Отныне Терек становился их общим отцом, а Арагви – матерью.

Прикрываясь туманом, картлийцы и русские гуськом выбирались из крепостцы и развертывались веером: дружинники в середине, казаки по левое крыло, а стрельцы по правое. Едва слышно отдавали команду сотники и есаулы, следуя примеру картлийцев; казаки и стрельцы, притаиваясь за валунами, выступами или распростершись на сырых плоских камнях, словно проваливались сквозь землю.

Матарс, подпрыгнув, ухватился руками за нависший выступ, подтянулся и одним рывком очутился наверху. Прислушался. Ничто не нарушало покоя на дне бездны, и лишь, казалось, звенела, как натянутая струна, сама тишина. Минбаши, имея численный перевес, не сомневались в победе и, расставив стражу, ждали, наверно, пока рассеется туман. Напасть сейчас на персидский стан было выгодно, несомненно и Саакадзе решил бы так, – но впереди над единственной тропой, ведущей к кизилбашам, тускло горел на обломке скалы костер, выдавая присутствие вражеского часового.

Выслушав Матарса, вернее Омара, не отходившего от военачальников, пятисотенный обернулся к атаману:

– Ну, чего же будем еще ждать? Начинай!

Вавило Бурсак усмехнулся, вытащил баклагу, проверил, не осталась ли в ней хоть одна капля, подбросил и, дабы не нарушить тишину, не разрядил пистолет, а ударил шашкой. Осколки посыпались на Меркушку. Значит, ему и надлежало убрать сторожевого сарбаза.

Неосторожный звон мог вспугнуть сарбаза, так заметил Матарс. Но атаман лишь отмахнулся:

– Он же хоть сайгак, но не дурень, – и по-пластунски отполз к казакам.

Меркушка через силу скрывал ликование. Нравился ему пятисотенный за сочетание нежной души и несгибаемой воли, но надоело торчать при нем вестовым сигнальщиком. И Меркушка, мысленно благодаря атамана за удачный удар, торопливо налаживал аркан.

Пока Меркушка, стараясь не только не задеть камешка, ко и не дышать, подбирался к сторожевому сарбазу, Нодар с огнестрельщиками, несколько левее, подкрадывался к расселине, откуда начиналась тропа, доводящая до персидского стана. Накинув на шлемы белые башлыки, картлийцы слились с туманом, уже клубившимся по всему ущелью.