Йоханнес Йенсен - Поход кимвров

Подруги увели невесту на женскую половину, чтобы дать ей отдохнуть и приготовиться к свадьбе, а колесница со святыней и двумя вещими старухами поехала обратно в святилище. Здесь священный ковчег поставили снова на возвышение и открыли дверцу, чтобы божество могло насладиться запахом бычьей крови, кипевшей в большом котле. Сердце жарилось на священном огне перед престолом, наполняя сладким чадом все капище; обе гюдии крякали от удовольствия, что снова у себя дома под землей, подальше от ненавистного солнца. Им предстояло еще много хлопот с жертвоприношением, и они принялись прихорашиваться, выбелили мелом не только одежды свои, но и лысые головы, и наточили ножи; старые согнутые убойные ножи столько раз оттачивались, что от лезвия оставалась лишь узкая полоска – настоящие бабьи ножи, но гюдии были вполне довольны ими. Языки у колдуний так и мололи: фу! они целый день слушали противное пение птиц – пение ножей было куда приятнее!..

Жениха тем временем принял Толе и ввел в круг мужчин – впервые в его жизни. Толе держал себя с величавой приветливостью. Бойерик старался скрыть обуревавшие его чувства, делая вид, будто ему это не впервой, но его выдавала походка – честь была слишком велика. Счастливые друзья следовали за ним поодаль и видели, как старые важные бонды, старейшины родов, подавали ему руку.

Все они собрались в этот день у Толе на праздник жертвоприношения. Майская чета ехала быстро, но и многие гости не отставали; некоторые из ехавших той же дорогой неслись так, что только камни летели из-под колес; кузова повозок были все облеплены грязью; видно было, что они ехали прямо по торфяным ямам и где попало; кое-кто даже перевернулся при этом. Теперь гости ходили по лугу и при свете догорающего дня осматривали упряжки друг у друга. Кони были действительно замечательные – во всем свете не найти было таких рысаков; хозяева их бились об заклад на что угодно и с кем угодно – завтра они померяются силами! Тут были разные породы и масти; но всем нравились светло-рыжие табуны Толе – и караковые, и вороные, и сивые, и мышиные, однако все более или менее похожие друг на друга своими статями, все косматые, с угловатыми головами и широкими копытами – ногами пловцов, – местный идеал и первый признак, по которому определяли красоту лошади.

Товарищи издали видели, как Бойерик вмешался в беседу почетных гостей о лошадях, ничуть не смущаясь в кругу таких знатоков; видели, как он похлопывал коней по бокам, слегка проводил рукою по ногам до самых подков и высказывал свое мнение; умудренные опытом старики вокруг одобрительно кивали головами: да, да, да! Приятели в отдалении признательно улыбались, тронутые достойным поведением Бойерика, который, не спеша и не моргнув глазом, высказывал свои меткие суждения. Видно было, что он пришелся ко двору в кругу почтенных мужей и медленно, но прочно утверждался там, словно став вдруг на двадцать лет старше.

СВАДЬБА

С виду ничего особенно геройского в Бойерике не было, когда он затем вместе с прочими мужчинами шел в капище для совместной жертвенной трапезы – им ведь предстояло съесть убитого быка. Походка у него была косолапая, шаг широкий, в то время как другие шли твердой поступью непреложной уверенности в себе.

Тут друзья потеряли его из виду, в капище они за ним последовать не могли. Пожалуй, ему самому немного недоставало их в его новом величии; они как раз собирались развлекаться, купаться в реке и предаваться всем тем весенним удовольствиям, которые обычно предшествовали зажиганию костров.

Омовения и очищения входили в порядок встречи нового года – нельзя было грязным перейти от зимы к весне, выкурив зиму, нужно было соскоблить с себя старого человека и целиком обновиться. Все дома проветривались: за зиму они здорово прокоптились, и на них страшно было глядеть при ярком свете,

потоками вливавшимся в настежь открытые двери; в зимних потемках никто не замечал, что живет и дышит в смрадной яме, а теперь дневной свет обнаружил все безобразие. Вытаскивали и жгли старые соломенные постели вместе с мышиными гнездами и плесенью; в некоторых местностях из этой соломы делали чучело зимы и сжигали его, а взамен накладывали свежую траву. Но мало кто собирался спать в домах следующую половину года.

Мужчины и женщины шли в баню и подолгу старательно парились там. После бани одевались во все новое, в холстину и в легкое домотканое сукно; зимние шкуры прятали, если они еще могли пригодиться, или же приносили в жертву огню и сжигали с треском и дымом; в самом деле, что может быть отвратительнее старой сброшенной шкуры?

Молодежь предпочитала мыться в реке, а не в бане; парни и девушки вместе гурьбой выбегали на луг к реке и купались на виду у всех; отличить парней от девушек можно было издалека: последние были розовее, тоньше в талии, с хорошим запасом спереди и сзади; на бегу они словно прилипали к земле, как будто не в силах были оторвать от нее ноги; парни же точно летели по воздуху, костлявые и белые как мел, с радужным переливом вен и артерий под тонкой кожей; выкупавшись, все спешили одеться как можно быстрее – рубахи и сорочки так и мелькали над головами, набрасываемые прямо на мокрое тело.

Домой возвращались бодрые и веселые, с посинелыми губами, с головы до ног во всем новом, нарядные и готовые встретить вечерние торжества. Вымывшись и облачившись в новые одежды, каждый инстинктивно сознавал, что как-то весь обновился, под стать окружающей природе.

Наступало время ужина, и очередь была за матерью семейства с ее горшками и котелками. Молодежь присоединилась к женщинам и детям, вышедшим из домов, чтобы впервые в этом году поесть на свежем воздухе, у открытых дымящихся очагов, на зеленой траве; все придвигались поближе к котлам и запасались деревянными ложками. Угощались по случаю праздника овсянкой, сваренной на молоке, копчеными окороками, салом и сыром; этого всего было вдоволь; зато хлеб доставался только любимцам: мать скупо резала каравай – прошлогодней ржи оставалось уже мало, а до нового урожая было еще далеко. Зато желудевыми лепешками мать угощала щедро, но при одном упоминании о них молодежь учтиво благодарила за угощенье – они уже сыты! Вообще молодежь ела наскоро, торопясь в степь, куда их призывали ночь и костры. Жажду утоляли сывороткой из большого деревянного ковша, который ходил вкруговую; ковш был кленовый, с ручкой в форме лошадиной головы; парни при этом изловчались пить непременно после той или иной девушки, от всего сердца передававшей ему ковш с напитком.

Смеркается; очарование долгих светлых вечеров овладевает душой; расширенные взоры ищут ответа. Выплывает луна. Но перед заходом солнца синее небо, еще не успевшее заалеть, подернулось тучей, пролившей несколько холодных капель, резких и щиплющих по-зимнему, но этим дело и кончилось. Одновременно женщины, одевавшие невесту, заметили, что девушка опечалена и плачет; по этим приметам они предсказали, что наступивший год будет очень дождливым.