Джек Данн - Тайная история Леонардо да Винчи

Персы и арабы шли вместе, схватываясь с врагом, где бы он ни попадался, убивая и сжигая все на своем пути в этом горном и диком краю, словно он принадлежал туркам, а не Персии. Все глубже уходя в горы, следуя за воинами Мустафы долинами на дне глубоких ущелий, чьи склоны в желтовато-бледном свете зари напоминали соборы, шагая по тропкам, что петляли и опасно разветвлялись в гуще скал, вступая в схватки с янычарами на перевалах, сокрушая камни взрывами снарядов — словно калиф, соперничая с гневом природы, мог сотворить искусственную молнию и гром, — войска наконец-то приблизились к месту сражения, где поджидала их необъятная армия Мехмеда. Турки опустошили окрестности, не оставив ни крошки провизии. Это был мертвый край, хотя голубые горы, сосновые леса, узкие долины и ущелья казались совершенно первозданными — как будто наяды и сатиры, кентавры и нимфы все еще обитали здесь в потаенных прибежищах, страшась лишь богов, которые прогоняли ночи и замыкали дни. Но войска миновали достаточно пепелищ, источавших невыносимую трупную вонь, чтобы не предаваться буколическим иллюзиям.

Леонардо ехал с Хилалом и Миткалем. Присоединился к ним и Сандро. Он молча скакал рядом со старым другом, словно между ними ничего не произошло. Зато уделял изрядное внимание Гутне, ехавшей за Леонардо. Сандро то и дело отставал, чтобы поравняться с ней и поболтать; в это время он постоянно посматривал на Леонардо, словно желая убедиться, что его друг не злится и не ревнует… словно он, Сандро, делал что-то не так.

Сандро похудел, и, хотя он постоянно сетовал на то, как он несчастлив, вид у него был здоровый. Похоже, мысли о преисподней больше не терзали его. Он подружился с имамом Уссуна Кассано, который наставлял его в философии Корана. Леонардо ничуть не удивился бы, если бы его друг, как ни тосковал он по родным местам, остался в этих краях — местным провидцем, не способным более воплощать свои видения и религиозные галлюцинации в холсте и красках. А впрочем, какое это имело бы для него значение? Его кормили бы молитвы.

Они не говорили о Зороастро.

Они не беседовали о Флоренции.

Они попросту ехали рядом, казалось каждую минуту готовые прервать свое молчание, которое окружало ничего не значащую дорожную болтовню, словно туман, нависший в душном воздухе, — ехали, покуда войско не стало лагерем в долине у ручья и естественного фонтана.

Там Кайит-бей принял четверых послов Мехмеда. Он принимал их под открытым небом, под моросящим дождем, который сыпал уже не один час. Калул, новый царь Персии, стоял рядом с ним.

Турки были разодеты в дорогие шелка, как подобало бы воинам элитной гвардии султана. Однако они имели испуганный вид и совсем не походили на офицеров; у них были тусклые глаза рядовых солдат, видевших слишком много кровопролития. Можно было подумать, что Мехмед отправил послами к калифу простых крестьян, дабы сами их лица оскорбляли правителя миров и повелителя всех арабов.

Посланники Великого Турка поклонились. Трое из них несли дары. Главный распечатал письмо с голубой печатью Великого Турка и прочел его вслух, с трудом переводя дыхание и все время запинаясь, как будто не мог вдохнуть, а мог только выдыхать. Руки его дрожали.

Послы были уверены, что всех их перебьют или, в лучшем случае, изувечат после того, как они исполнят свое дело.

— «Мехмед Завоеватель, великий властелин турок, посылает тебе, Кайит-бей, дары, равные твоему величию, ибо стоят они столько же, сколько все твое царство. — Глашатай, читая эти слова, вздрагивал и не решался поднять взгляд на калифа. По условленному знаку два посла положили на землю перед калифом золотой посол, седло и украшенный драгоценными камнями меч. — Если ты храбрый человек, — продолжал глашатай, — сохрани эти дары, ибо я скоро возьму их у тебя. Я возьму все, чем ты владеешь неправедно, ибо против законов естества, чтобы крестьянские бастарды правили таким царством, каким покуда правишь ты».

Калиф, багровея от гнева и унижения, потянул из ножен меч, и Калул отступил, чтобы освободить ему место для размаха.

Однако турок, с трясущимися руками и дрожащим голосом, продолжал читать; прочие послы вперили взгляд в землю, словно одной силой своего желания могли оказаться далеко отсюда, словно жар их взглядов мог испепелить предназначенные им гробы.

— «Мехмед Завоеватель, великий властитель турок, посылает тебе, Кайит-бей, еще один дар, предназначенный для тебя лично, но с тем, чтобы видели его все. Как даруем мы тебе сей предмет, так Мехмед Завоеватель собственной рукой возьмет у тебя подобное для своего развлечения и удовольствия».

И тогда один из послов поставил на землю перед калифом нечто обернутое в пурпурную ткань. Когда он сдернул ткань, прочие послы повалились на колени, прижав лица к грязи и оттопырив седалища. Затем и сам предводитель послов упал на колени, ожидая немедленной смерти.

Это был сосуд, точно такой же, в каком хранилась голова Зейналя.

Только в этом сосуде находилась голова Айше.

Голубые, широко раскрытые фарфоровые глаза, спокойное лицо с плотно сжатыми губами, волосы не обрезаны, а стянуты узлом на затылке, кожа коричневая, гладкая, словно отполированная…

Кайит-бей вскрикнул и отшатнулся, но тут же взял себя в руки и поднял с земли страшный дар, держа его высоко, чтобы видели все.

— Смотрите! — проревел он. — Вот что они сделали! Смотрите и помните! Помните!

Мамлюки начали выкрикивать; «Ради глаз Айше!» Женщины, как одна, пронзительно запричитали; мужчины вопили, раздирали на себе одежды, словно увидели изувеченными и выставленными напоказ собственных сестер, жен, дочерей. Войско грозило вот-вот превратиться в неуправляемую толпу, что происходит так же быстро, как срывается гром с неба, еще мгновение назад ясного и чистого. Леонардо ощущал наплыв их истерической энергии. Он стоял возле Хилал а и Сандро и впитывал в себя все, что происходило вокруг.

Леонардо был спокоен, мертвенно-холоден; мысли его были ясными, но чужими, как будто принадлежали кому-то другому, просто свидетелю происходящего или писцу, чье дело только записать, запечатлеть происходящее, не вникая в него. Он огляделся, увидел потрясение на лице Сандро — губы крепко сжаты, брови выгнулись дугами; увидел Гутне, смотревшую спокойно — она тоже являлась лишь наблюдателем; запечатлел лица тех, кто окружал его, словно они навсегда оставались в этом уловленном мгновении, в картине, созданной без кистей и красок. Леонардо услышал собственный стон, услышал его вначале тихим отзвуком в ушах, затем неслышным раскатом грома; и он вспомнил Айше, вспомнил ее во всех подробностях, вспомнил земные часы, проведенные с нею, ее прикосновение, вспомнил ненависть в ее глазах, когда она уводила с собой Никколо.