Робин Янг - Отважное сердце

Эдуард шел вдоль рядов мужчин и женщин, толпившихся на галереях, на подступах к средокрестию,[57] где был воздвигнут деревянный помост, такой высокий, что под ним, не нагибаясь, мог проехать всадник на лошади. На платформе, украшенной ярко-красными флагами, его ждал архиепископ Кентерберийский. У ступеней, ведущих на помост, королевская чета остановилась. В воздухе стоял звон уздечек и фырканье множества коней.

Эдуард помедлил, прежде чем взойти на платформу, и отыскал взглядом Элеонору. Она улыбнулась ему под тонкой прозрачной вуалью. Отвернувшись, он в одиночестве стал подниматься по ступеням под гулкими сводами Вестминстерского аббатства.

Сколько же он ждал этого дня?

Прошлой ночью он провел свои последние часы в статусе простого смертного в просторной опочивальне замка, где его отец испустил последний вздох. Спальня была расписана сценками, на самой яркой из которых была изображена коронация Исповедника. И в этой живописной комнате, в окружении лиц давно умерших людей и призрака своего отца, Эдуард предался воспоминаниям.

Детство смутно вырисовывалось в образе материнской руки, крепко обнимавшей его за плечи, когда он смотрел, как отец отплывает из Портсмута, направляясь во Францию без него. Затем в памяти всплыл зеркальный облик отца во дворце, хмурого и мрачного, в молчании наблюдающего за тем, как уже он сам отправляется в изгнание. Эдуард припомнил появление де Валансов и щедрые денежные и земельные дары, которыми осыпал их отец и которые привели в такую ярость и настроили против него английских вельмож. Он вспоминал смуту, зреющую в Уэльсе, и орущие глотки и сжатые кулаки баронов в парламенте, и Генриха, дрогнувшего под их натиском. Он вспомнил своего крестного отца, Симона де Монфора, вздымающегося подобно какому-нибудь древнему полубогу над его отцом, и исказившееся от боли лицо короля, когда он узнал о том, что Эдуард заключил пакт с предателем.

Постепенно воспоминания тускнели, и в памяти осталась лишь сгорбленная фигурка отца, удалявшегося, прихрамывая, от ворот монастыря в Льюисе, и злорадно скалящиеся в свете факелов лица Монфора и его людей. Они походили на волков, жадно наблюдающих за тем, как жертва, сама того не подозревая, идет прямиком к ним в пасть. Они подталкивали друг друга локтями и обменивались грубыми шуточками, спеша сполна насладиться унижением короля перед лицом победителя в гражданской войне, человека, который отнял у Генриха его королевство и лишил власти. Именно тогда, сильнее, чем в любое другое время, даже в изгнании в Гаскони под флагом с драконом или на раскисших от дождя полях Уэльса, Эдуард по-настоящему испугался того, что ему не суждено носить эту корону.

Этот день заставил себя долго ждать.

Эдуард приблизился к архиепископу, ожидавшему его на помосте. Здесь, стоя в столбе света перед лицом толпы, он произнес клятву вступления на престол. Его голос звенел под сводами старинного храма, когда он обещал защищать Церковь, вершить справедливость и охранять права короны. А когда все закончилось, архиепископ под руку свел его по ступеням, сквозь клубы дыма от благовоний, вниз, к главному алтарю. Здесь, под звуки песнопений церковного хора, с Эдуарда сняли мантию, под которой оказалась простая льняная рубашка. Приняв из рук епископа Лондона сосуд со святым елеем, архиепископ подошел к нему, дабы совершить обряд помазания, который должен был превратить Эдуарда из обычного человека в короля. Читая псалмы по-латыни, архиепископ погрузил палец в елей. Он заколебался, и рука его застыла над обнаженной грудью Эдуарда.

Опустив глаза, Эдуард понял, чем вызвана подобная нерешительность. Чуть выше сердца, хорошо видимый в распахнутом вороте сорочки, на коже у него змеился отвратительный шрам; рану нанес фанатик-мусульманин, которого султан Бейбарс отправил убить его.

Переодетый убийца пробрался в его жилище в Акре под видом гонца, доставившего дары и послание из Каира. Элеонора была с ним, когда фанатик нанес удар. Эдуард отшвырнул его от себя, прижал к стене и несколько раз ударил, пока подбежавшие рыцари не оторвали его от убийцы и не проткнули того насквозь. И только когда Эдуард, нетвердо стоя на ногах, повернулся к Элеоноре и увидел, что лицо ее исказилось от ужаса, он понял, что ранен. Кинжал, все еще торчавший из его груди, едва не пронзил ему сердце, но это уже не имело значения: наемные убийцы всегда пользовались отравленными клинками. Когда он, задыхаясь, упал на колени, Элеонора подбежала к нему. Именно ее рука вытащила кинжал, отчего кровь фонтаном ударила из раны, заливая ему грудь. Последнее, что он помнил, — это жена, склонившаяся над разверстой раной, и ее окровавленные губы, когда она пыталась высосать смертельный яд. Придя в себя, Эдуард увидел Элеонору, забрызганную кровью и плачущую в объятиях служанки, и своих рыцарей, которые с хмурой сосредоточенностью наблюдали, как искусный араб-врачеватель зашивает ему рану, отчего по всему телу разлетались острые брызги ослепительной боли.

Архиепископ протянул руку и начертал елеем крест на груди Эдуарда. Затем, после свершения миропомазания, он взял в руки сосуд с драгоценной благовонной мазью. Голоса хора зазвучали громче, и Эдуард опустился на колени. Он закрыл глаза, слушая латынь, и почувствовал холодное прикосновение хризмы[58] к своей голове.

Миропомазание свершилось, и он вернулся на помост. Стоявшая внизу конгрегация дружно вздохнула — теперь по ступеням поднимался уже король духом и телом, преобразившийся, подобно самому Христу. Графы, державшие в руках символы королевской власти, выступили вперед, чтобы вручить ему регалии королевства: тунику и мантию, расшитые золотом, Меч милосердия, жезл и скипетр. Последней ему вручили корону, усыпанную крупными рубинами, сапфирами и изумрудами. Когда ее водрузили ему на голову, Эдуард выпрямился под приветственные крики своего народа.

— Аллилуйя! Да здравствует король!

Перед мысленным взором Эдуарда возник образ отца, понуро приближающегося к Симону де Монфору и мятежным баронам.

Клянусь Богом, я никогда не покорюсь врагу. Об этом узнают все.

Узнают и устрашатся.

Под сводами Вестминстерского аббатства все еще звучали приветственные крики, когда он поднял руки и снял корону с головы. Понадобилось еще некоторое время, но постепенно восторженные восклицания замерли и люди начали недоуменно переглядываться, не понимая, что он делает.