Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

На пресс-конференции мне дали несколько минут на общение с Отеро-Пайлосом. Я начала с животрепещущего для меня вопроса: «Почему пыль?» Хорхе сослался на книгу Джона Рёскина «Этика пыли», название которой он присвоил выставке. В этой книге – довольно странном дидактическом диалоге пожилого преподавателя с группой юных школьниц – Рёскин рассуждает о морали и общественном порядке, конструируя сложные минералогические метафоры. Читать это по большей части утомительно. Куда интереснее, что Рёскин утверждает: все превращается в пыль, это лишь вопрос времени. Камень – это просто кристаллизация пыли в нечто иное. И то только на мгновение: потом камень рассыпается обратно в пыль. По словам Отеро-Пайлоса, работа с пылью и камнем подчеркивает, насколько далеко простирается геологическое время – и в прошлое, и в будущее. Это помещает «сейчас» в гораздо более широкий контекст.

Отеро-Пайлос тоже интересовался современностью загрязнения и, как следствие, задавался вопросом, когда началась современность. Он упомянул один из своих предыдущих проектов – «Этика пыли: Картаго Нова». Там он точно так же использовал латекс, который наносили на стены древних серебряных рудников в Картахене – это на юге Испании. Благодаря этим шахтам производилось большинство серебряных монет Римской империи. А загрязнение от этой металлообработки, хоть она и была очень давно, можно обнаружить даже сегодня – в глубоких ледяных кернах. Когда Хорхе рассказал об этом, я вздрогнула, поскольку не ожидала столько параллелей с моей работой.

После я спросила, зачем мы чистим здания? Зачем удалять следы пыли, сажи, загрязнения; следы прикосновений и использования? Почему мы считаем это необходимым?

«Хороший вопрос, – ответил Отеро-Пайлос. – Чистка – это способ проявления заботы». Мы моемся сами и переносим эту практику на окружающие объекты. «Но объекту-то от этого ни холодно ни жарко!» – воскликнул он. Объект не против быть пыльным, а пыль (как правило) ему не вредит. Они спокойно уживаются вместе, но для нас такой расклад почему-то недопустим. Привычки и нормы диктуют, что грязь «неуместна» по определению и ее нужно убрать.

Некоторые критики со мной поспорят, но лично я действительно воспринимаю работу Отеро-Пайлоса как проявление заботы. Но по отношению не к зданию (у камней чувств нет!), а к людям и процессам, которые обычно остаются невидимыми в искусстве и культуре. Отеро-Пайлос творит искусство из того, что осталось после чистки – выходит, это вообще двойные отходы. То, что другие выбросили бы, он сохраняет и использует для дискуссии о том, что мы выбрасываем, а что сохраняем.

Он заставляет нас столкнуться с главным минусом антропоцена. С самого начала современности люди беспрестанно и рьяно жаловались на пыль в воздухе, но меры для контролирования загрязнения стали принимать лишь спустя десятилетия или столетия (и хорошо, если вообще стали). Пыль – абсолютная экстерналия: это последствие промышленной или коммерческой деятельности, которое влияет на третьих лиц, однако этот эффект никак не сказывается на рыночных ценах. Бесплатное опыление посевов пчелами – положительная экстерналия. Пыль, как нетрудно догадаться, – отрицательная. Угольные шахты и фабрики, запустившие промышленную революцию в Британии, сделали класс капиталистов очень богатым. А рабочие тем временем несли урон. Буквально несли – в крови и легких.

Для меня «Этика пыли» – книга о человеческом присутствии. В ней здание описывается не перечислением материалов, из которых оно построено, и не абстрактными существительными вроде «истории», «традиции» или «власти». Оно показано как материальный след миллионов людей и их труда. Так в самом сердце парламента оказывается полис, то есть люди. А еще книга показывает, как наступает час расплаты за историческое процветание Великобритании. Никто ведь обычно не думает о пыли: она настолько мелкая и настолько обыденная, что ускользает за пределы поля зрения. А Отеро-Пайлос твердит о ее важности и призывает обратить внимание. Я тоже.

Параллельно с редактированием рукописи этой книги я наконец-то занялась утеплением мансарды в моей квартире 1890-х годов. Мастер просверлил дыру в потолке – и на нас обрушилась вековая пыль. За шоком и возмущением конечно же последовали восторг и очарование: это была не обычная домашняя пыль, а более мелкая, более темная и сажистая, которая образовалась при сжигании угля много десятилетий назад. В доме воцарилась подлинная атмосфера викторианского Лондона. Черная пыль осела везде, запачкала стены и испортила коврик в коридоре. Я пылесосила и драила дом несколько часов, но так и не смогла полностью избавиться от следов. Экологические последствия прошлого не так-то просто стереть, но все же мы должны попытаться наводить за собой порядок. Как показывает эта книга, противодействие масштабной беспечности современности начинается с вот таких крошечных проявлений заботы.

Глава 2

Осушим эту землю

Родиной современности можно считать Лондон, но миром, который мы знаем сейчас, мы обязаны Лос-Анджелесу. Это витрина достижений XX века. Мегаполис с автомобилями, столица кино и телевидения. Город, где работают Boeing, Lockheed Martin Corporation и Лаборатория реактивного движения НАСА – то есть место с экономикой, построенной на авиации, войне и космических путешествиях. Город иммиграции и сегрегации, надежды, бунтов и мечтаний. Истинно американский город – это Лос-Анджелес, а не Нью-Йорк. Потому что он был первым по-настоящему американским городом; первым, кто не стал оглядываться на Европу в вопросах городского планирования, а полностью отдался кардинально новой топологии с автострадами и пригородами, пространственной логике новых массовых технологий. Планировщики разделили город так, что он стал «архипелагом разрозненных островов» – как его назвал калифорнийский писатель середины прошлого века Кэри Макуильямс. Это была новая, постмодернистская форма места, где нет конкретного центра, а кругом пышно вырастают невысокие здания[82]. Лос-Анджелес – город, сам создавший себе мифологический образ и превративший фотохимический смог от своей автомобильной культуры в дымку нуарной атмосферы. Поднимитесь на холмы на закате – и Лос-Анджелес предстанет перед вами в розовых тонах.

«Южная Калифорния, обращенная к океану, склонна забывать о пустыне, но пустыня всегда рядом и не дает покоя воображению региона», – писал Макуильямс [83]. Она преследует воображение, словно какая-нибудь нежить, ведь Лос-Анджелес – вампир, выросший за счет высасывания жизненной силы из земли на тысячи миль вокруг. А если извлечь из земли всю воду, останется лишь одно: пыль. Получается засушливый ландшафт: огромные высохшие озера, сотни квадратных километров голой грязи и полумертвой растительности. Именно он на протяжении большей части XX века был крупнейшим источником пыли в США.

В этой главе речь пойдет о том, как произошла эта экологическая катастрофа. Какая логика делает рациональным создание такой зоны жертвоприношения?

* * *