Черный Феникс Чернобыля - Владимир Анатольевич Ткаченко-Гильдебрандт

пожаловаться русско-польскому франкоязычному исследователю, что его образование, а учился он в пяти академиях и говорил на пяти языках, не сложилось из-за пяти императриц: трех немецких и двух русских. Свою жену итальянку, бывшую некогда цирковой актрисой, выполнявшей трюки на канате, несмотря на ее отвратительное отношение к нему он называет не иначе, как графиня, хотя, по мнению Потоцкого, одно знакомство с подобным авантюристом, состоявшем на русской службе, уже стоило его путешествия на Кавказ. Впрочем, такой вывод граф Потоцкий сделал после обильного вечернего ужина в доме у Бельфора, куда к восьми вечера пожаловал весь небольшой свет Моздока, в том числе армейские и казачьи офицеры: обильно лившееся кахетинское подавали с чуть присоленной терской рыбой от вяленой до приготовленной на пару и запеченной на углях, учитывая недавно начавшийся Рождественский пост. Соответственно, никаких танцев не последовало, а потому публика крепко нагружалась кахетинским. В конце накрыли десерт: сытные орехово-медовые пироги на постной закваске с шампанским уже в ограниченном количестве. Если бы ни немного резковатый бургундский акцент в русской речи графа де Бельфора, то он совсем бы не отличался от местного чиновно-дворянского общества, настолько он «оказачился» и «окавказился». Присутствовавший за ужином епископ Моздокской и Маджарской епархии Кай, по происхождению грузин, пригласил Ивана Потоцкого на торжественную литургию по случаю праздника Введения во Храм Пресвятой Богородицы, состоявшуюся утром 21 декабря в деревянной монастырской церкви в честь Успения Божией Матери.

За правкой сделанных графом путевых заметок и записей незаметно пролетели два дня, проведенных им на постоялом дворе Моздока в компании своего секретаря Матвея Колодзейского, бывшего польского хорунжего и мелкопоместного шляхтича родом из-под Кракова, уволившегося с военной службы польской короны в ходе последнего раздела Речи Посполитой и с тех пор уже несколько лет сопровождающего своего ясновельможного магната в его странствиях по Европе и России. Граф Потоцкий пригласил Колодзейского к себе на службу в особо тяжелый период своей жизни, когда в 1793 году похоронил свою жену Юлию, урожденную княжну Любомирскую, дочь великого коронного маршалка князя Станислава Любомирского и его жены Изабеллы, в девичестве Чарторыйской. Учитывая то, что еще с ранней юности граф страдал от приливов тяжелой меланхолии или ипохондрии, постоянное нахождение рядом с ним его секретаря, приятеля и собутыльника, которого он нашел в личности Колодзейского, было не прихотью, а крайней надобностью. Что уж говорить, если бы не секретарь пан Матеуш, неустанно вдохновлявший своего господина на новые любопытнейшие свершения, путешествия и исследования, наверное, многие свои произведения граф не успел бы написать, просто однажды не выйдя из одного своего меланхолического припадка, которые с годами усиливались по продолжительности и отягощенности.

Граф Ян (Иван Осипович) Потоцкий. Портрет работы академика Александра Варнека

Известно, что замысел и сюжет своего великолепного франкоязычного романа «Рукопись, найденная в Сарагосе» Ян Непомуцен Потоцкий вынашивал с 1794 года, занимаясь разысканием славянских древностей в Верхней Саксонии, когда с ним рядом уже находился юный двадцатитрехлетний секретарь Матеуш Колодзейский. Не он ли внушил ему идею о создании литературного сочинения, сочетающего в себе сразу несколько жанров: познавательный, дидактический, философический, юмористический, саркастический, религиозно-мистический, сопряженный с франкмасонским символизмом, и даже эротический. Как знать, как знать. Впрочем, граф Потоцкий блестяще справился с таким замыслом, и роман «Рукопись, найденная в Сарагосе» стал напоминать бесконечно уменьшающуюся и увеличивающуюся русскую матрешку, притом, что он является незавершенным, ведь автор изначально планировал описать 92 дня из жизни своих героев (31+30+31), а вышло только 66 дней.

Обильно надышавшись его успокаивающим ладаном и выйдя из Успенской церкви, еще пахнущей свежестью кавказского черного дуба, пару лет тому назад заготовленного для строительства, Иван Потоцкий довольно прогуливался в сопровождении секретаря и генеральского сына Петра Таганова по караван-сараю, бойко развернувшему свою торговлю в честь праздника Введения во Храм Пресвятой Богородицы. Чтобы выглядеть своим, граф приоделся в черную черкеску с по сезону теплым шерстяным бешметом, на наборном кавказском поясе у него красовался булатный кинжал кумыкских оружейников в украшенных серебром ножнах, приобретенный им в Кизляре. Сановность и аристократизм магната подчеркивала и как бы оттеняла слегка заломленная назад светло-пепельная каракулевая папаха совершенной выделки с лазоревым верхом и галунами золотой нити, сплетающимися крестом на макушке. Граф любил облачаться в восточную одежду, почитая себя потомком сарматов, а Кавказ родиной своих благородных предков, однажды пришедших в Малую Польшу и превратившихся в польскую шляхту.

Миновав продовольственные ряды с плотно разложенной рыбой и постной снедью, взгляд графа зацепился за чеканные изделия из Дербента и Персии, представленные в своем богатом разнообразии: зазывалы, заметив богатого чужака в караван-сарае, старались изо всех сил привлечь его к своим товарам. Но граф не подавал вида и о чем-то задумался: он остановился перед прилавком с дорогими кальянами из бронзы, запечатленной витиеватыми арабесками, затем внезапно резко развернулся, будто о чем-то вспомнил, что привело в легкое недоумение его спутников, обоих одетых в серые черкески, и заспешил к ковровым развалам, находившимся с юго-восточной стороны караван-сарая.

Персидский ковер Семеркант, символизирующий гранатовое яблоко в разрезе

К тому времени Иван Потоцкий, посетивший уже Марокко и страны Северной Африки, слыл знатоком и ценителем ковров. Однако ковровое изобилие в Моздоке его несколько изумило. К нему со всех сторон взывали торговцы изящными и роскошными персидскими коврами, но граф, ничего не слыша и никому не внимая, что-то искал и, наконец, увидев на краю ряда с правой стороны заинтересовавшее его, бодро и вальяжно зашагал, больше никуда не вглядываясь. Это были армянские ткачи, родные братья, продававшие с десяток своих ковров средней величины по вполне доступной цене. За ковер они просили от полутора до двух рублей, впрочем, как узнал уже Таганов младший, с ними можно было сторговаться и за рубль. Четыре Миздара находились на шестовой вешалке сверху, и графа Потоцкого сразу привлек из них второй справа изысканным сочетанием пурпурно-малиновой с черным ковровой расцветки и затейливо-сложным узорочьем по бокам от главной композиции процветшего креста с гранатовыми яблоками. Граф завороженно смотрел на этот Миздар, туда-сюда скользя глазами по сложным переплетениям шерстяных нитей, составлявших неповторимый смысловой ансамбль тканого коврового полотна. Таганов младший подал знак братьям и старший из них прервал молчание, обратившись к Ивану Потоцкому на довольно сносном русском языке:

– Разрешите представиться, господин генерал, мы ткачи из Тифлиса, беженцы, нашедшие приют в Русском царстве в ожидании быть приписанными к мещанству Моздокского посада. В Моздоке проживаем с 1795 года: с помощью Божией нам удалось миновать резни, устроенной в